Что делали с детоубийцами в женской колонии — откровения экс-сотрудницы ГУИН
Собеседница говорит, что это было очень тяжелое время, тем более в местах заключения.
— Если детоубийца попадала в колонию, для нее это было равносильно смерти, — признает она.
— Что делали с такими осужденными в женской колонии?
— Однажды привезли женщину, убившую своих двоих детей назло мужу. Мы старались предотвращать любые расправы над такими осужденными. В женских исправительных учреждениях роль так называемых «паханов» выполняют женщины-лидеры — две-три на всю колонию.
В общем, мы встретились предварительно с одной из них, чтобы узнать, что они намерены делать. Она нам сказала: «Убивать не станем». Но мы понимали, что рано или поздно до нее доберутся. Так и случилось. Детоубийцу пропустили через «живой коридор»: осужденные женщины выстроились в две шеренги, и новенькая должна была пройти между ними, но до конца «коридора» она не дошла — упала без сознания.
Как говорили осужденные, они действительно были «кончеными»: чаще всего впереди их ничего уже не ждало.
— И много таких случаев на вашей памяти?
Многие накладывали на себя руки еще в СИЗО. А те, кто попадал в колонию… В общем, им никто не завидовал.
— Говорят, в прежние годы в тюремном мире действовали очень суровые законы. А сейчас как?
— Сейчас точно не знаю, но слышала, что по ситуации: если есть деньги, можно откупиться.
Что ждет убийцу Насти Луцишиной в колонии
Его появление на зоне может спровоцировать голодный бунт и агрессию других заключенных
Убийце 8-летней Насти Луцишиной из Уссурийска грозит до 20 лет тюрьмы. Но еще до того, как «пойти по этапу», ему предстоит не один месяц провести в СИЗО в компании с другими заключенными. Что ждет таксиста-убийцу сначала в изоляторе, а потом на зоне? «МК» с помощью бывших арестантов и правозащитников сделал прогноз жизни изверга за решеткой.
О том, по какой статье попал в ним в камеру новый человек, «жильцы» узнают сразу же, иногда даже до того, как он с вещами зашел на порог. О насильниках и убийцах детей и женщин становится известно не только их будущим сокамерникам, но и всему СИЗО. Доля у таких арестантов не завидная.
Впрочем, бывают, конечно, исключения. Как правило, насильников либо изначально помещают в отдельные камеры, где содержатся так называемые «обиженные», либо их сажают в общие камеры, но там они подвергаются всевозможным унижениям, а именно моют пол, спят на полу, моют туалет руками и т. п.
Пару лет назад в Одинцовское СИЗО попали двое таджиков, которые надругались над женщиной — матерью троих детей. Преступники встретили ее на платформе (возвращалась с работы на электричке), угрожая горлышком разбитой бутылки затащили в лес. Так вот, как только они попали в СИЗО, им выделили спальное место — на бетонном полу, на газетах. Так они и спали там до этапирования.
Если заключенный дожил до этапа, то в колонии его тоже встретят не с распростертыми объятиями. Были случаи, когда целые отряды устраивали голодные бунты, требуя убрать убийцу-насильника детей. Если администрация на это не шла, арестанта избивали, резали. Так что он все равно покидал отряд, пусть даже на носилках.
Женская доля в неволе
Заключенные мечтают о любви и пытаются забеременеть в тюрьме всеми способами
Девчонки из панк-группы Pussy Riot сегодня самые популярные женщины — заключенные России, а возможно, и всего мира. Многих волнует их судьба: каково им будет жить эти два года вдали от дома и родных? Ведь, несмотря на политические убеждения, музыкальные пристрастия и профессию, важнейшая часть жизни любой женщины — это любовь и семья.
О том, как складывается личная жизнь представительниц прекрасной половины в российских тюрьмах, ждут ли их мужья и любимые и удается ли женщине в заключении оставаться женщиной, выяснял корреспондент «МК».
Фото: Наталия Губернаторова
— Два года прошло с момента, когда я вышла на улицу со справкой об освобождении. Но до сих пор при слове тюрьма у меня внутри все холодеет, — говорит Елена Сорокина, отсидевшая 2 года в СИЗО и 3 на зоне. — Места заключения, предназначенные для женщин, отличаются от мужских — здесь практически нет деления на касты, не сильно-то в ходу воровские законы и понятия. Но все равно женщине за решеткой невероятно тяжелее, чем мужчине.
Елене 34, «заехала она в тюрьму» (именно так, не села, а «заехала», говорят сами заключенные. — Д.К.) в самом расцвете сил, в 27 лет — за мошенничество в особо крупных размерах.
Фото: Михаил Ковалев
Муж объелся груш
У Лены был жених, с которым они долгое время жили вместе и уже собирались пожениться.
— Мы с любимым все мечтали, вот сейчас купим квартиру и сыграем свадьбу. Хотя на самом деле только я на жилье зарабатывала, но об этом не думала, нам хорошо было вместе. Когда меня взяли, он был в командировке на Кипре. Я не стала ему сообщать (все надеялась, что меня вот-вот отпустят, дура). А когда он, вернувшись, узнал, то тут же написал мне письмо, что между нами все кончено, и передал через адвоката. И даже мамаша его мне записку прислала: ах, как я могла допустить в свой дом мошенницу и воровку! И пожелала мне сгнить в тюрьме. Позже от меня потихоньку отвернулись (или просто забыли, я не знаю) все подруги и друзья. И только мама продолжала писать и навещать. А знаете, как плохо относятся в тюрьме к тем женщинам, которых вообще никто не ждет на воле? Их не уважают, могут унизить. Это все потому, что они сами себе противны, им просто незачем жить.
Так, как поступил жених Лены, ведут себя 90% спутников жизни. Если жены чаще всего ждут мужей, оказавшихся в заключении, то мужчины куда менее терпеливы. И чем дольше срок, тем меньше шансов сохранить отношения.
— Мужики же без секса долго не могут, — рассуждает Елена. — А длительные свидания бывают очень редко (раз в полгода предусмотрены встречи с близкими на трое суток в специальной тюремной гостинице), да и то положены они не всем, и только на зоне. В СИЗО, пока сидишь, — это вообще невозможно. Господи, сколько я слез по своему пролила, сколько писем ему написала. И ни одного в ответ не получила. Потом я узнала, что он практически сразу после моего заключения женился, а к тому моменту, как я вышла, обзавелся уже парочкой детей.
Другие родственники тоже не слишком любят поддерживать связь с зэчками — разве что кроме матерей. Но женщине без семьи никак. Вот и возникают у них этакие подобия семей в местах заключения.
— Сокамерницы объединяются небольшими группками (семьями) и ведут как бы совместное хозяйство: делят друг с другом еду, пьют вместе чай, делятся секретами, — рассказывает надзирательница ИК № 7 Калужской области Светлана Прошкина. — И совсем не обязательно, что эти семьи строятся по сексуальному принципу. Скорее они друг другу соратницы, подруги. Мы стараемся такие объединения не разбивать и не отселять друг от друга. При этом есть, конечно, и откровенно лесбийские семьи.
Фото: Геннадий Черкасов
Розовые истории
Женщины во всех условиях остаются женщинами и продолжают следить за собой, даже находясь на зоне, где мужским вниманием никто не избалован.
— За гигиеной и чистотой в женских тюрьмах и колониях сами же заключенные следят ого-го как! — утверждает Елена. — Мыло является не только предметом повышенного спроса, но и очень ходовой внутритюремной валютой (после сигарет и чая). Все очень просто — перестанешь следить за собой и своим бельем — тут же подхватишь такую болезнь, что никакая медицина (и уж точно тюремная) не поможет.
Но чистота — это одно, а вот красота — другое. И сотрудницы мест заключения, и сами зэчки в один голос утверждают, что чем больше срок, тем тщательней заключенная следит за собой. Всевозможные маски для лица и волос (самая популярная — овсяная), пилинги и массажи, стрижки и маникюры — ничто из этих радостей женщинам за колючей проволокой не чуждо. Удивительным образом специалисток в той или иной области индустрии красоты удается найти в каждой камере. Казенные робы перешиваются, укорачиваются, футболки и косынки всячески украшаются вышивками и т.д.
— Летом мы с девчонками на прогулки выходили и загорали в одном нижнем белье, — с улыбкой вспоминает Елена. — Некоторые имели такой цвет кожи, как будто только что с курорта. Одна моя сокамерница, отсидевшая уже 5 лет (оставалось ей еще 4), вообще любила повторять: что ни год здесь — я все моложе и моложе буду становиться. А вот те, кто сидит всего год, еще не освоились и не свыклись со своим положением, часто похожи на опустившихся бомжих.
За отсутствием подлинного чувства человеку свойственно искать суррогат. Надзирательницы утверждают, что «розовой» любовью охвачено не меньше половины обитательниц женских тюрем. И понятно, что чем длиннее срок, тем больше вероятность, что зэчка вступит на тропу лесбиянства, сойти с которой потом бывает крайне трудно, а порой и просто невозможно:
— Администрации тюрем, конечно же, не приветствуют такие отношения. Но законом это не запрещено, и ничего поделать с этим мы не можем, — продолжает надзирательница Светлана Прошкина. — Но за такими парочками нужен глаз да глаз, потому что скандалы между ними происходят страшные: не так посмотрела, не той улыбнулась, и все — пошли драки и мордобои. Расстаются они тоже так, что все в курсе, — с громкими скандалами и дележкой своего нехитрого имущества.
Но сами заключенные считают, что лесбийские парочки даже на руку надзирательницам. Ими проще управлять — пригрози разлукой со своей любовью (перевод в разные камеры), и они сразу присмиреют и будут делать что скажут. А за хорошее поведение иногда положена премия — ночь вдвоем в «одиночке».
— Я свою Любу в СИЗО встретила, — рассказывает одна из бывших заключенных, Рита Белкина по кличке Белка. Она когда-то была самой скандальной и принципиальной заключенной в «Матросской Тишине». Таких несгибаемых личностей, которые большую часть времени проводят в шизо (штрафной изолятор, представляющий собой голую клетушку из камня), на тюремном жаргоне называют «отрицалами». — Девять месяцев мы были вместе, а потом ее на зону перевели. А у меня еще суд шел. Я мечтала к ней в колонию попасть, но мне дали условный срок. Выйдя на волю, я переехала жить в Мордовию, где сидела моя возлюбленная. Постоянно ее навещала, грела (носила передачи, обеспечивала всем необходимым. — Д.К.). Потом она вышла, и мы стали жить вместе. Так вот до сих пор, уже 8 лет.
Оказалось, что у Любы до заключения были муж и сын. Муж сразу ее бросил, сына взяла на воспитание бабушка. У Риты тоже была дочь, которую выкрал после развода ее отец. Ее история печальна — сначала она потратила все деньги на адвокатов и суды, чтоб вернуть дочь законным путем. Когда это не удалось, она отдала квартиру бандитам, пообещавшим найти девочку. Они ее нашли и вернули, но не прошло и месяца, как бывший муж опять выкрал ребенка. Денег больше не было, жилья тоже, Рита переехала жить к своей давней подружке Лене — наркоманке со стажем. Незаметно для самой себя втянулась и позже была поймана за воровство. Так и оказалась на нарах. Уже выйдя на свободу, она все же нашла и вернула своего ребенка.
— А за что тебя все время в шизо сажали?
— Дралась и скандалила. Буйный у меня характер. Я как в новую камеру попадала, никогда не подчинялась старшей (смотрящей). Приходила, скидывала вещи с самой лучшей шконки и говорила: «Теперь здесь все будут слушать меня». Ну и, само собой, детоубийц я мочила страшно. Меня от них только менты с собаками могли отодрать.
Детки в клетке
Детоубийц в тюрьмах и на зонах ждет самое страшное. Отлученные от своих семей и детей, женщины просто звереют, узнавая, что их сокамерница сидит за убийство ребенка. Это самая страшная «женская» статья, и на зонах ее стараются скрыть — сотрудники иногда идут навстречу и «прикрывают» детоубийцу другой статьей.
А вот реально ли, находясь на зоне, обзавестись ребенком? Оказывается, реально.
— Те, что уже получили свой срок и находятся на зоне, беременеют во время долгосрочных свиданий, — рассказывает Елена Сорокина. — Иногда специально, чтобы проще было сидеть. Иногда и случайно. В СИЗО забеременеть практически нереально. Только если от охраны, но я таких случаев не припомню.
Действительно, у беременных и кормящих в колонии очень много привилегий: прогулки на свежем воздухе без ограничений, улучшенное питание, включающее в себя молочные продукты, повышенное количество свежих овощей и фруктов. Плюс регулярное медицинское обслуживание. В СИЗО же беременным намного сложнее — они живут, как и все остальные.
— А отцы детей откуда берутся?
— По-разному. Знаю случай, когда одна уговорила бросившего ее мужа сделать ребенка. Сидеть ей было долго, биологические часы тикали, боялись не успеть. Вот он и сжалился над ней. Мальчик у нее, кажется, родился. А потом, когда ему 3 года исполнилось и бабушка забрала его домой (дети «отбывают» срок вместе с матерью только до 3 лет), как же она рыдала! И в УДО ей отказали. Но эта ответственная была, она за ребеночком следила, бегала к нему по 6 раз в день. Большинство же родивших на зоне тут же забывают о своих чадах. Наркоманки, опустившиеся личности рожают от дружков с таким же прошлым только ради поблажек от администрации. А сейчас за наркотики сидит 80%. Теперь это называется народной статьей.
— В мужских тюрьмах есть понятие «заочница», т.е. женщина, которая познакомилась с заключенным, влюбилась по переписке и ждет, по сути, незнакомого ей человека. А женщины, отбывающие срок, такое практикуют?
— Практически нет. Мало какой удается, находясь на зоне, заочно завлечь мужика. Это романтичные барышни проникаются горькой судьбой зэка, а мужику на фиг нужна подруга за решеткой? На моей памяти такого не было. Зато часто завязываются романы в СИЗО между заключенными — всех же вместе по судам возят в одном автозаке, и мужчин, и женщин. Пока отвезут, пока привезут — по пробкам, заторам, — получается, столько часов вместе проводят, что успевают и влюбиться. Потом начинается бурная переписка. А если в одном СИЗО находятся, то еще и малявы друг другу по «дороге» передают («дорога» — тюремный, нелегальный способ передачи писем и вещей с помощью длинных веревок, протянутых между окнами или дырками в стенах. — Д.К.). Такие романы крутятся.
Фото: Игнат Калинин
Экстраординарное оплодотворение
По таким «дорогам» передают не только письма. Несколько лет назад в одном из московских СИЗО произошел экстраординарный случай — одна из женщин забеременела. Стали выяснять, как? От кого? Оказалось, по «дороге» ее возлюбленный передал ей презерватив со спермой. Возможно ли это? Оказывается, да! Гинекологи утверждают, что в агрессивной среде сперматозоиды остаются активными от 15 минут до 3 часов. Женщина эта удачно выносила своего непорочно зачатого ребеночка, правда, в суде в связи с беременностью и родами никаких поблажек ей не было. Дальнейшая ее судьба потерялась. И что сталось в дальнейшем с ней и с ее ребенком — неизвестно.
Отдельная песня — трагедии матерей, которых тюрьма разлучила с детьми. Увы, маленькие дети быстро забывают своих родительниц. И когда те выходят на свободу, то очень часто чувствуют себя чужими для выросших малышей. Причем нередко забыть матерей детям помогают опекающие их родственники.
Елена Куликова, отсидевшая 6 лет за превышение должностных полномочий, вот уже два года не может вернуть назад приемную дочь Мадину (имя девочки изменено. — Д.К.). Временная опекунша, родная сестра Лены Ирина, согласилась взять к себе пятилетнего ребенка, пока та будет отбывать наказание. Но за 6 лет девочка забыла маму, а ее тетя Ира всячески способствовала этому.
— Она раскрыла ребенку тайну усыновления, — рассказывает Елена, — говорила, что я ей не мать, что я преступница!
Но главное, Ирина стала настоящей мамой для Мадины. И теперь девочка ни за что не хочет идти жить к какой-то незнакомой Лене, боится ее и плачет при разговорах о возвращении к ней.
Выйдя из-за решетки по УДО, Елена снова побежала по судам и прокурорам, всеми силами пытаясь вернуть дочь. Но при чем здесь суды, если девочка теперь считает мамой другую женщину? Судебным решением любить не прикажешь, а без любви семья — это не семья, а та же тюрьма. «Уж не знаю, как быть, — чуть не плачет Елена,— наверное, лучше бы я ее в детский дом на это время отдала!».
Такие случаи, к сожалению, не редкость. Вот и получается, что жизнь женщины после желанного освобождения оказывается далеко не сахарной.
— Это самая большая проблема заключенных, — говорит правозащитник Павел Чудин. — Кому они нужны здесь, на воле, не понятно. На работу хорошую не берут, жилья часто, пока они сидят, лишают, близкие отрекаются или просто забывают. Вот и получается, что единственный выход — опять за решетку, там привычнее и спокойней. Некоторые зэки, освобождаясь, так и говорят оперативникам: «Ну, до скорого!».
Личный опыт«В тюрьме к тебе всегда будут обращаться
на „ты“»: Светлана Бахмина о быте
в женской колонии
Рассказывает фигурантка «дела Юкоса»
Интервью: Элла Россман, Александра Граф
Светлана Бахмина, экс-юрист ЮКОСа и фигурантка дела против нефтяной компании, оказалась в мордовской колонии № 14 в 2004 году и провела там пять лет. После выхода на свободу она вернулась к юридической практике и основала фонд помощи женщинам-заключённым «Протяни руку». Нам Светлана рассказала о быте в женских колониях, отношениях между женщинами-заключёнными и специфике их реабилитации после выхода на свободу.
«В тюрьме сложно сохранить чувство собственного достоинства»
До того, как попасть в колонию, я читала о тюрьмах лишь в художественной литературе. У того же Солженицына, например. Эти книги были, конечно, не о российских, а о советских тюрьмах, о ГУЛАГе. Я и не думала, что когда-нибудь столкнусь с похожим миром.
Условия содержания в колониях с тех пор сильно изменились: того, что описывал Солженицын, уже почти не осталось. Хотя мне довелось побывать в одной из пересыльных тюрем, где нужно было спать на полатях — таких больших двухэтажных лежанках, покрытых деревянным настилом. На них буквально вповалку спят по несколько человек. При мне это ещё было. Сейчас, надеюсь, такого уже нет.
Что действительно сохранилось с советских времён и вряд ли скоро исчезнет — отношение к заключённым в тюрьмах. В российских колониях очень сложно сохранить чувство собственного достоинства. В человеке видят объект, бесправное существо, а не личность, и такое отношение проявляется во всём, от устройства быта до обращения к заключённым. В тюрьме к тебе все будут обращаться на «ты». Я помню, что по привычке старалась обращаться на «вы» и к заключённым, и к работникам тюрьмы. Женщин-заключённых это настораживало, они видели в этом какой-то подвох, настолько не привыкли к такому обращению.
В мордовской колонии меня определили в пятый отряд. В отряде было девяносто человек, и все жили в двух больших комнатах. В таких условиях очень важно соблюдать личную гигиену, чтобы можно было как-то сосуществовать. При этом следить за собой в тюрьме довольно сложно. Банный день у нас был раз в неделю — и он был действительно «банный», мы ходили в такое большое общее помещение, где мылись при помощи шаек. Душевых кабин и собственно душа не было. Во многих колониях нет и горячей воды. Когда попадаешь в такие условия, начинаешь понимать, как важны, казалось бы, обыденные вещи: хороший туалет, ежедневный душ. Мы воспринимаем их как то, что само собой разумеется в двадцать первом веке, но это совсем не так, если ты в колонии.
Чтобы выжить, женщины в колониях образуют своего рода «семьи». Есть семьи,
в которых между женщинами завязываются сексуальные отношения. Есть и «семьи», основанные скорее на корысти
Ещё в колониях острый недостаток средств личной гигиены. Форменную одежду какую-никакую дадут, накормить накормят, но вот с мылом, зубной пастой и прокладками — беда. Их выдают, но очень, очень мало. Чтобы достать всё это, надо, чтобы тебя хорошо «грели» на воле, то есть чтобы там были близкие, которые готовы приходить к тебе и приносить или присылать необходимое. Другой вариант — «зарабатывать» эти вещи, обменивая их на какую-то работу или мелкие услуги, если ничего ценного нет. Кто-то стирает, кто-то берёт себе лишнее дежурство. Самая главная валюта в тюрьмах — это сигареты. Причём ужасного качества, я вообще не знала, что такое можно курить: «Ява», «Прима». Я так и не закурила в тюрьме, не курю и сейчас. Но тем, кто курит, тяжело, и сигареты там в большом ходу. На сигареты можно обменивать всё что угодно.
Чтобы выжить, женщины в колониях образуют своего рода «семьи». В семьях они помогают друг другу в быту: постирать, приготовить. Кроме того, семьи нужны, чтобы было с кем поделиться личным, ведь тюрьма — это очень тяжело психологически. Есть семьи, в которых между женщинами завязываются сексуальные отношения. Я заметила, что многие заключённые, которые вступают в подобные отношения, изначально не гомосексуальны. После колонии они возвращаются к привычной жизни, к мужьям например. Есть и «семьи», основанные скорее на корысти: когда бедная арестантка объединяется с более богатой, с той, которую хорошо «греют» на воле. Иногда такое необходимо, чтобы выжить. Тем, у кого на воле нет поддержки, приходится очень тяжело.
В заключении у меня родилась дочь. Я решила, что она должна расти у родственников, а не в доме ребёнка при колонии. В российских колониях если у женщины рождается ребёнок, то он находится с ней лишь очень короткое время, а потом его определяют в дом ребёнка, и он видит свою мать не более двух часов в день. Я подумала, что лучше, чтобы ребёнок рос в семье, хоть и без меня. Сейчас становится всё больше колоний, где женщинам дают возможность жить вместе с детьми. Мне кажется, это очень важно. Но пока это доступно лишь небольшой части заключённых мам с детьми.
«Кроме работы занять себя нечем»
Какие-то необходимые вещи можно купить на деньги, заработанные на производстве. Мне повезло оказаться в колонии, где можно работать: я попала в швейный цех. Для многих это большое подспорье. В колониях, где работы нет (а такие существуют), сложнее. Не только потому, что невозможно заработать хотя бы на самые мелочи. Дело в том, что в тюрьме, кроме работы, нечем себя занять. У нас это очень ощущалось в выходные дни. Я в свободное время обычно читала, если была такая возможность, но мало кто из заключённых любил читать.
Другое доступное развлечение — телевизор. Он находился в отдельной комнате, и, конечно, там нельзя было проводить весь день. Кроме того, никто не мог сам решать, что смотреть, ведь телевизор был один на десятки женщин. А больше вариантов особо и не было. Помню, в выходные в колонии было особенно много склок, доходило до драки.
В женских колониях нет такой жёсткой системы «понятий», как в мужских. Там нет явного разделения на блатных и обычных заключённых. Хотя тоже есть так называемые кратки — рецидивистки. Они пытаются использовать блатной жаргон, вести себя соответствующе. Сейчас, насколько я знаю, таких заключённых держат в отдельных колониях, что, по моему мнению, правильно.
Работали мы в нашем цеху с 8:00 до 16:00. Подъём в 6:00, отбой в 22:00. Часто нас отправляли на переработки, добровольно-принудительные. Они длились четыре часа, реже — восемь часов. Работа конвейерная: все вместе шьём, например, форменные военные брюки или куртку. Одна пришивает карман, вторая — воротник, третья молнию. Особенность такой работы в том, что если одна заключённая медлит, если у неё не получается, то она задерживает весь цех. А у цеха есть дневной план по объёму продукции, и его надо выполнить. Получается такая круговая порука, и тем, кто не умеет шить, приходится тяжело. Я, слава богу, шила хорошо: всё же я советский человек, а в СССР нужно было уметь это делать, чтобы было что носить. Я научилась шить ещё в школе. Поэтому на работе мне было не так сложно.
Кроме самодеятельности, в колонии можно было получить минимальное образование — например, окончить школу. Для меня это было открытием: со мной сидели женщины, у которых за плечами не было и девяти классов
Зарплата в колониях на момент моего пребывания там составляла двести рублей в месяц. На руки эти деньги не дают. У нас в колонии вели гроссбух (бухгалтерскую книгу. — Прим. ред.), где от руки записывали: «Такая-то заработала столько-то». Чисто символически. Потратить эти деньги можно было в ларьке при ИК. Там можно было купить мыло, зубную пасту, сгущёнку, тушёнку, такого рода вещи. Понятное дело, что двухсот рублей на многое не хватит.
Российские колонии называются «исправительными». Само название подразумевает возможность «исправления» — условно-досрочное освобождение. Но для этого заключённой нужно доказать, что она «исправилась». И это включает не только соблюдение, как у нас это называли, «формы, нормы и режима». Помимо того, чтобы вовремя вставать, ложиться, вовремя здороваться с каждым проходящим сотрудником и не получать от него замечаний, нужно участвовать в своеобразной художественной самодеятельности. В тюрьмах регулярно проводят какие-то конкурсы, например всякие «Мисс ИК».
В колониях к ним относятся по-разному. Конечно, когда тебе пятьдесят и надо делать то, что ты не очень-то и умеешь, это кажется как минимум странным. Но некоторые участвуют с удовольствием, для них это возможность отвлечься. Я помню у нас был конкурс в духе «Что? Где? Когда?». С учётом кругозора тех, кто находился в колонии, выглядело это немного комично. Я тоже участвовала в каких-то театральных постановках, иногда применяла организаторские способности. Я не испытывала особой радости, но приходилось заниматься и этим.
Кроме самодеятельности, в колонии можно было получить минимальное образование — например, окончить школу. Для меня это было открытием: со мной сидели женщины, у которых за плечами не было и девяти классов. Одна девочка-рома просто не умела читать и писать. В школе при колонии проходили программу в усечённом виде, но всё равно это, конечно, благо. Кроме того, при колониях существуют институты, заочные программы. При желании можно получить такое квазиобразование. Не знаю ничего о его качестве, но в любом случае хуже от этого точно не будет.
«Никакой хотя бы минимальной помощи на первое время»
Конечно, мой случай сложно назвать типичным, а меня — обычной заключённой. Я ещё до тюрьмы получила образование, работала юристом. После колонии я продолжила юридическую практику. Мне было куда и к кому вернуться. А есть те, кто возвращается и не находит своего жилья: либо его переписали на кого-то, либо пропили родственники. Иногда им оказывается физически негде жить — а ведь многие женщины возвращаются с детьми.
Даже если жильё у женщины есть, остаётся главная проблема — трудоустройство. Сейчас во всех рабочих анкетах есть вопрос о судимости: работодатели не хотят связываться с теми, кто сидел. К сожалению, государство в этом бывшим заключённым никак не помогает. Помогают благотворительные фонды, активисты, но это всегда сложно: любые программы реабилитации требуют больших денег.
Когда женщина выходит из тюрьмы, она получает около семисот пятидесяти рублей на проезд — и всё. Никакой хотя бы минимальной помощи на первое время, никаких специальных пособий. Если женщине и её ребёнку и положены какие-то государственные пособия, то их надо оформлять, а это требует времени и денег — хотя бы на ту же дорогу до того или иного ведомства. Часто у бывших заключённых проблемы с документами, пропиской, нужно собирать всевозможные справки — например, чтобы отправить ребёнка в детский сад и самой выйти на работу.
Когда я ещё была в заключении, я много думала о том, чем можно помочь людям, которые были там вместе со мной. Как решить хотя бы некоторые отдельные проблемы женских тюрем и тех, кто из них освобождается. Наверное, это было желание перевести свой негативный опыт во что-то хорошее. Самым сложным было найти единомышленников. Долгое время после выхода я чувствовала, что не готова, что рядом нет надёжного человека, с которым я хочу воплощать свои идеи. А потом мы разговорились с Валерием Баликоевым — он когда-то организовал сбор подписей за моё освобождение, хотя мы даже не были знакомы, — и оказалось, что ему в голову тоже приходили такие же мысли. После выхода из тюрьмы мы создали фонд «Протяни руку», который работает уже более четырёх лет.
Некоторые женщины сидят не один год
и даже не представляют, как изменилась жизнь на воле, например законы.
Они не знают, как правильно себя вести
и защитить себя и своего ребёнка
В фонде мы реализуем сразу несколько программ для разных подопечных и разных случаев. Собираем дорожные комплекты для освободившихся женщин и детские комплекты для будущих мам из числа заключённых. Помогаем домам ребёнка при колониях: строим для них детские площадки, покупаем всё необходимое, привозим врачей, которые осматривают детей. Работаем с ИК по всей России: Мордовия, Хабаровский край, Кемеровская область, Ростовская, Свердловская. Делаем мы всё это на пожертвования, иногда проводим благотворительные мероприятия, вроде творческих вечеров. К нам приходили выступать Людмила Улицкая, Лев Рубинштейн, Игорь Губерман, Андрей Звягинцев, Алексей Моторов и Виктор Шендерович.
Одна из наших новых программ — «Возрождение» — создана специально для женщин, которые выходят из колонии. Для тех, кто только готовится выйти, мы проводим мастер-классы по юридической и финансовой грамотности, тренинги по психологии. Некоторые женщины сидят не один год и даже не представляют, как изменилась жизнь на воле, например законы. Они не знают, как правильно себя вести и защитить себя и своего ребёнка. Освободившимся мы помогаем справиться с самыми сложными первыми месяцами на свободе и привести свою жизнь в порядок. Если человеку оказывается совсем некуда идти, связываемся с кризисным центром и просим приютить нашу подопечную. Мы сотрудничаем с несколькими такими центрами.
Был у нас случай, когда мама с ребёнком вернулась из колонии, а комната, которая ей принадлежала, в полной негодности. Видимо, в отсутствие хозяйки там ночевали бездомные. Окон нет, дверей нет, везде грибок. Жить невозможно, а тем более с годовалым ребёнком. Мы начали срочный сбор денег, закупили стройматериалы для ремонта. Что-то она делала сама, в чём-то мы ей помогали. Бывают и такие экстренные случаи.
Другая наша подопечная вышла из тюрьмы с ребёнком, ему месяцев восемь-десять. Кажется, в Краснодарском крае это было. Мы её встретили с программой «Дорожный комплект», вручили рюкзачок со всем необходимым для мамы и малыша: памперсами, бутылочкой, игрушкой, оплаченным телефоном. Девушку звали, кажется, Олеся. Проводили Олесю на поезд, она вернулась домой — а мама не пускает её в квартиру. Кроме мамы идти было некуда. Олеся в ужасе позвонила нам: мы оказались единственными, кто мог ей помочь.
Мы купили ребёнку Олеси лекарства, дали ей денег, чтобы она могла оформить необходимые бумаги: ей нужно было сделать документы на ребёнка и встать на учёт в пенсионный фонд, чтобы получить детское пособие. Жить она осталась у соседки, доброй пожилой женщины. Потом мы начали переговоры с мамой. У них был какой-то личный конфликт, трудные отношения: Олеся всё же была не сахар. Нам пришлось выступить в роли психологов, что мы совсем не планировали делать. В результате как-то удалось договориться. Олеся пообещала хорошо себя вести, и мама сдалась. Но это случилось только после недели напряжённой борьбы. И с такими нестандартными задачами мы сталкиваемся довольно часто.
