Значение слова «абсурдный»
Источник (печатная версия): Словарь русского языка: В 4-х т. / РАН, Ин-т лингвистич. исследований; Под ред. А. П. Евгеньевой. — 4-е изд., стер. — М.: Рус. яз.; Полиграфресурсы, 1999; (электронная версия): Фундаментальная электронная библиотека
Источник: «Толковый словарь русского языка» под редакцией Д. Н. Ушакова (1935-1940); (электронная версия): Фундаментальная электронная библиотека
абсу́рдный
1. связанный, соотносящийся по значению с существительным абсурд; нелепый, бессмысленный
Делаем Карту слов лучше вместе
Привет! Меня зовут Лампобот, я компьютерная программа, которая помогает делать Карту слов. Я отлично умею считать, но пока плохо понимаю, как устроен ваш мир. Помоги мне разобраться!
Спасибо! Я стал чуточку лучше понимать мир эмоций.
Вопрос: шелковистость — это что-то нейтральное, положительное или отрицательное?
Ассоциации к слову «абсурдный»
Синонимы к слову «абсурдный»
Предложения со словом «абсурдный»
Цитаты из русской классики со словом «абсурдный»
Сочетаемость слова «абсурдный»
Что (кто) бывает «абсурдным»
Понятия, связанные со словом «абсурдный»
Отправить комментарий
Дополнительно
Предложения со словом «абсурдный»
На первый взгляд, мысль кажется абсурдной, могу предположить, что и у вас сейчас она вызывает негативные эмоции, как вызвала у всех участников дискуссии.
Если не делать этого в отношении денег, складывается абсурдная ситуация.
Будь готов к тому, что в процессе чтения этой книги у тебя станут возникать, казалось бы, совершенно абсурдные идеи.
Зачем языку абсурд
На исходе ноября Институт лингвистики Российского государственного гуманитарного университета организовал встречу, посвящённую абсурдному и парадоксальному использованию языка — международную конференцию «Абсурд в языке и коммуникации». С 2002 года организаторы проводят эти популярные осенние встречи, и каждый раз находят им особенное название-тему из числа вечных и актуальных языковых явлений: «Конфликт в языке и коммуникации»; «Хвала и хула в языке и коммуникации»; «Карнавал», «Ритуал», «Мода», «Изменения», «Вариативность», «Экономия», «Конкуренция», «Стереотипы», «Скрытые смыслы», «Эмоции»…
Абсурд мы в обыденной жизни мы любим не очень, что доказывает явная негативная окраска слов вздор, бессмыслица, бред, чушь, нонсенс, нелепость, наконец, самого слова абсурд. И при этом сплошь и рядом в речи мы используем абсурд в лингвистическом смысле. Отказываемся, формально соглашаясь («Щас!», «Конечно!»), хвалим с помощью ругательств («Ну, силён, зараза!», «Ай, Пушкин, сукин сын!»), ругаем с помощью одобрения («Молодец!»). Языковой абсурд — способ передачи разнообразной информации через искажение, нарушение правил. Одно из определений языкового абсурда — «игра с языковыми единицами» (Уим Тиггес).
Частные случаи такой игры называет в своём докладе «Понимаю, ибо абсурдно» профессор кафедры массовых коммуникаций МГПУ Елена Борисова: намёк, ирония, метафора и так называемый «хеджинг» (средства создания корректной, дистанцированной речи; обычно об английском языке). Чаще всего эта игра понятна слушателю, но не настолько автоматически, как фраза или текст, построенный по правилам обычной логики. Тут надо иметь ключ. В первую очередь воспринимающий должен понять сам факт, что началась игра. Как объясняет Е. Г. Борисова, главное условие возникновения понимания — наличие знака для слушающего. В случае иронии само возникновение абсурда — например, «Ну естественно, у нас все сотрудники горячо приветствуют снижение зарплаты» — служит знаком для включения вывода о необходимости иного понимания: «говорящий не мог это иметь в виду, следовательно, это надо понимать иначе». Не буквально. Не для буквального понимания — ни восклицание «Замечательно! Теперь я точно опоздаю!», ни произведения Хармса и Беккета — развёрнутая метафора тотальной бессмысленности бытия, ни бессмысленно-очевидный ответ «Она утонула», радикально нарушающий один из постулатов речевого общения Грайса [1] — «постулат Количества» («Твоё высказывание должно содержать не меньше информации, чем требуется для выполнения текущих целей диалога»), но позволяющий политику и уйти от неудобного вопроса, и создать нужный для рейтинга образ.
Если у воспринимающего нет ключа, нет нетривиального алгоритма понимания, то он будет недоумевать над намёком, удивляясь внезапной перемене темы, сочувствовать персонажам анекдота, воспримет метафору в лоб, и т. п. Такое может, в частности, произойти, если «на том конце» связи ребёнок, иностранец или… чат-бот. Собственно, освоение нетривиальных алгоритмов понимания — это и есть овладение языком в совершенстве, что, надо полагать, со временем ждёт и чат-ботов.
Лингвистический абсурд может использоваться и как чистая игра, как развлечение, популярное у человечества с давних времён. Например, так называемые «импоссибилии», от лат. impossibilis «невозможный». Отличительная их черта, как рассказывает Людмила Фёдорова (факультет теоретической и прикладной лингвистики РГГУ) — нелепицы, неправдоподобные и абсурдные события и поведение нанизываются, нагромождаются одна на другую. Так строятся и популярные в европейском Средневековье тексты о Стране лентяев/дураков, и наши анекдоты о пошехонцах, что блоху миром давили, а мешком солнышко ловили, за 8 вёрст комара искали, а он у них на носу сидел. Неожиданным современным продолжением импоссибилий лингвисты видят… тексты Проханова в газете «Завтра»: «Началась лавина бесконечных, ужасных предательств, которым в гробу, с петлёй на шее, рукоплещет генерал Власов». А чем не импоссибилия эпохальный ЖЖ-пост 2005 года «Демографический кретинизм» — длинная жалоба на питерских юношей, которые отказываются заниматься сексом без «незначительных формальностей, типа восьмидесятикратного посещения Эрмитажа и знакомства с мамой, почтенной старухой в чепце с рюшами, гордо восседающей за дубовым старинным столом в тридцатиметровой комнате в шестнадцатикомнатной коммуналке на Большой Подьяческой с видом на Канал Грибоедова»? Здесь под видом жалобы Питер изображён мужским раем, страной Шлараффией, только место пасущегося жаркого занимают невостребованные девушки.
Известные лингвисты А. Д. Шмелев и Е. Я. Шмелева (Институт русского языка им. В. В. Виноградова РАН) изучают современные малые жанры русского городского фольклора, среди которых есть и чисто абсурдные. Абсурдные анекдоты отличаются от остальных: их юмор не связан с нарушением различных табу или «перекодировкой», снимающей абсурд в обычном анекдоте («Чукча, ты почему пищишь? Лекарство принял, а там написано: „после приёма пищи“»). Типичные персонажи русских абсурдных шуток — это крокодилы, которые почему-то обязательно летают: один на зелёный, другой на Север, и коровы, которые сидят на дереве или на него лезут: «Корова, ты чего на дерево лезешь?» «Хочу яблок поесть». «Это же ёлка!» «А у меня с собой». Ещё у нас много ёжиков: «Ёжик с автоматом. Не смешно, зато про войну». Последний вариант явно «родной», но вообще абсурдный юмор довольно легко переводится и гуляет в современном мире из одного фольклора в другой.
То, что естественный язык принципиально допускает возможность абсурдного использования, в том числе самого что ни на есть незаметного, и по ходу общения, делает его крайне свободным и гибким инструментом. Парадоксально, но при этом настоящего абсурда, подлинной бессмыслицы в коммуникации быть не может: за каждым отклонением кроется своя логика, свой месседж; какую бы чушь, с вашей точки зрения, не нёс ваш собеседник, стоит проверить, действительно ли вы говорите на одном языке — ведь элемент, абсурдный в данной системе, может иметь смысл в другой. Может быть, вы не уловили его сарказм? Одним словом, в лингвистике абсурд и смысл — две вещи вполне совместные.
Примечание
1 Герберт Пол Грайс — лингвист и философ, основатель теории импликатур, сформулировавший Принцип Кооперации при общении и его 4 постулата:
1. Твоё высказывание должно содержать не меньше информации, чем требуется (для выполнения текущих целей диалога);
2. Твоё высказывание не должно содержать больше информации, чем требуется;
3. Высказывание должно быть истинным; не следует говорить то, на что нет достаточных оснований;
4. Следует выражаться ясно, избегать непонятных фраз, неоднозначности, многословия; слушателю должен быть понятен любой вклад в общение.
АБСУРДНЫЙ
Смотреть что такое «АБСУРДНЫЙ» в других словарях:
абсурдный — безмозглый, несуразный, пустой, бессмысленный, абсурдистский, несообразный, нанайский, неразумный, идиотический, дурацкий, крезовый, вздорный, крысанутый, нелепый, глупый, бредовый, дикий, идиотский, крейзи, лишенный смысла Словарь русских… … Словарь синонимов
АБСУРДНЫЙ — (от лат. absurdus фальшиво звучащий) нелепый, бессмысленный, неразумный, противоречивый. Довести до абсурда (ad absurdum) означает доказать внутреннее противоречие утверждения. С 40 х годов понятие «абсурдный» часто употребляется для того, чтобы… … Философская энциклопедия
АБСУРДНЫЙ — (этим. см. предыдущ. слово). Бессмысленный, нелепый. Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка. Чудинов А.Н., 1910. АБСУРДНЫЙ лат. absurdus, глухой. Неправильный, бессмысленный, глупый, смешной. Объяснение 25000 иностранных слов … Словарь иностранных слов русского языка
АБСУРДНЫЙ — АБСУРДНЫЙ, ая, ое; ден, дна. Нелепый, бессмысленный. Абсурдное мнение. | сущ. абсурдность, и, жен. Толковый словарь Ожегова. С.И. Ожегов, Н.Ю. Шведова. 1949 1992 … Толковый словарь Ожегова
Абсурдный — прил. соотн. с сущ. абсурд I, связанный с ним; нелепый, бессмысленный. Толковый словарь Ефремовой. Т. Ф. Ефремова. 2000 … Современный толковый словарь русского языка Ефремовой
абсурдный — абсурдный, абсурдная, абсурдное, абсурдные, абсурдного, абсурдной, абсурдного, абсурдных, абсурдному, абсурдной, абсурдному, абсурдным, абсурдный, абсурдную, абсурдное, абсурдные, абсурдного, абсурдную, абсурдное, абсурдных, абсурдным, абсурдной … Формы слов
абсурдный — абс урдный; кратк. форма ден, дна … Русский орфографический словарь
абсурдный — кр.ф. абсу/рден, абсу/рдна, дно, дны; абсу/рднее … Орфографический словарь русского языка
абсурдный — ая, ое; ден, дна, дно. Нелепый, противоречащий здравому смыслу; нелогичный. А ая идея, мысль. А. вывод. А ое мнение. Задавать а ые вопросы. ◁ Абсурдно, нареч. Такое решение выглядит а. Абсурдность, и; ж. А. предложения, проекта … Энциклопедический словарь
абсурдный — ая, ое; ден, дна, дно. см. тж. абсурдно, абсурдность Нелепый, противоречащий здравому смыслу; нелогичный. А ая идея, мысль. Абсу/рдный вывод. А ое мнение. Задавать а ые вопросы … Словарь многих выражений
10-10-2013_17-10-35 / Язык абсурда
В статье о языке дзэн Д.Т. Судзуки пишет: «Когда я обсуждал проблему бытия с известным немецким философом летом 1952 года, он спросил меня, как дзэн-буддизм описал бы бытие. Я рассказал следующую историю.
Дэ Шэнь (790-865 гг.) однажды произнес такую проповедь:
«Если вы спрашиваете, вы делаете ошибку, а если не спрашиваете, то поступаете вопреки». Он не сказал «вопреки чему», а просто сказал «поступаете вопреки». Монах вышел из рядов и начал церемонный поклон. Наставник, не теряя времени, ударил его своим посохом. Монах сказал: «Я только начал кланяться вам, — за что же вы меня бьете, о мастер?» Наставник ответил: «Если бы я ждал, пока раскроется рот, мало ли что могло бы случиться!»
Трудность заключается в том, чтобы не уклониться от проблемы. То, что Судзуки называет языком, действительно есть язык. Дзэнские монахи понимали его, и исследователь также должен понять его.
Это, однако, очень нелегкая задача. Мондо и коаны — своеобразная литература абсурда, сознательно нелепые, бессмысленные, алогичные сочетания слов. То, что эти абсурдные сообщения нечто сообщают, — парадокс, ибо мы привыкли рассматривать абсурдное сочетание терминов как предложение, лишенное смысла. Нельзя подступиться к знаковой системе дзэн, не разобравшись в этом парадоксе, не ответив на ряд вопросов: что такое абсурд? Можно ли оценить абсурдность сообщения вне контекста? Может ли суждение, абсурдное в одном контексте, оказаться разумным в другом?
Возьмем два высказывания, абсурдность которых не вызывает сомнения:
«чепуха на постном масле»; «сапоги всмятку».
Оба примера нелепости суть сочетания терминов. Этим они отличаются от зауми, которая либо сводится к одному слову (междометию), либо не членится на осмысленные слова и может рассматриваться как междометийное звукосочетание. Заумные (междометийные) звукосочетания, не соотносимые ни с каким предметом, традиционно используются в припевах песен (например, друлафу-друлафа, йоксель-моксель), в живой речи (хмыканье) и несут на себе известную смысловую нагрузку, но эта нагрузка вытекает из ритма произведения (речевой ситуации) в целом, а не из тех или других частных связей между изолированными элементами текста. Иначе говоря, смысл междометия задается чисто ритмически (а не логически). Он просто не имеет никакого отношения к логике и не может расцениваться с ее точки зрения как нечто разумное (логичное) или абсурдное (алогичное). В рамках дзэн примером зауми может служить любимое восклицание многих наставников «кватц!».
В данной главе проблема зауми исключается. То, что нас интересует, — это смысловая нагрузка алогизма. Опираясь на приведенные примеры, можно определить его как явно неправильное, «режущее глаз» сочетание терминов. Следует отличать от абсурда описание его, констатацию абсурда как факта. Восклицание «чепуха!» ничуть не абсурдно, если оно отнесено к реальной чепухе. В предложении «чепуха на постном масле» «чепуховость» создается не словом «чепуха», а только его связью с другими словами. Абсурдно соединение чепухи с постным маслом. Так же абсурдно соединение «сапог» с состоянием «всмятку», хотя каждый термин по отдельности «разумен».
Из приведенных примеров легко сделать вывод, что абсурд — это логическая ошибка. Реальные отношения между предметами суть правильные отношения. Неправильным, абсурдным может быть только рассуждение. Очевидная нелепость, абсурд обнаруживает сделанную ошибку. Смысл абсурда — указание на ошибку, на отход разума от реальности. Так это, примерно, и есть в математике и некоторых других условных системах, основанных на тождестве разума и реальности.
Однако, в жизни дело обстоит сложнее. В широкой исторической действительности абсурдными могут быть связи не только слов, но и самих предметов (новые, непривычные, неосознанные). И можно говорить о реально абсурдной ситуации; она возникает в переходные эпохи, когда «мир вывернулся из своей коленной чашки» (Шекспир). Она возникает в быту, когда люди, не мыслившие жизни друг без друга, в то же время чувствуют, что не могут жить вместе («Расставались не месяцы, годы. » — А.А.Ахматова). Она возникает при столкновении двух логических систем, основанных на непримиримых постулатах. В этих ситуациях абсурдное сочетание терминов может указывать на запутанность в самой жизни (а не в рассуждениях) и доводить до сознания не его собственную ошибку, а существенные качества реальности. Иначе говоря, абсурдное сообщение, связывая вместе явно несоединимое, намекает (хотя не описывает строго и точно), что жизнь выходит за рамки наших представлений о жизни. Таким образом, оставаясь буквально абсурдным, абсурдным на уровне здравого смысла, суждение может на более глубоком уровне соответствовать реальности, символически описывать реальный конфликт. Напротив, здравый смысл, логически правильно связывающий предметы, которые он ясно различает, в «абсурдной ситуации» скользит по поверхности, ибо как раз главного, спутавшегося, он не различает. Поэтому даже убежденные рационалисты, попадая в «абсурдную ситуацию», стихийно переходят на язык парадокса, гротеска, абсурда. Таковы, например, сарказмы Волгина в «Прологе» Н.Г. Чернышевского. Описав Россию как «жалкую нацию, нацию рабов», он логически делает вывод, что заниматься революционной деятельностью глупо, и тут же, вопреки логике, заявляет, что иначе не может себя вести («как не может человек, заживо похороненный, не биться головой о крышку гроба»). Этот способ рассуждения резко противоречит «разумному эгоизму» героев «Что делать?». Так же примерно противостоят друг другу произведения А.И. Герцена, написанные до и после 1848 г. (в частности, «Доктор Крупов» и «Афоризмата Тита Левиафанского»).
В некоторые эпохи парадоксальные, гротескные, абсурдные или граничащие с абсурдным сочетания оказываются талантливыми, меткими, а логически правильные конструкции — бесплодными. Достаточно вспомнить «Похвальное слово глупости», «Письма темных людей», Рабле. Негротескные произведения Эразма и Гуттена забыты. Негротескные страницы Рабле читаются без увлечения. Таким образом, абсурдное высказывание не всегда указывает на ошибку разума. Иногда, напротив, это удача разума, признак живого ума, осознавшего абсурдность своих операционных правил, своей логики. Ибо логика может быть исторически или еще как-то ограничена, а действительность, в известном своем повороте, может оказаться запутанной, «абсурдной».
Имеет смысл дать нечто вроде классификации гротескных ситуаций, разделив их по крайней мере на два основных вида.
Спутанность двух систем, каждая из которых сама по себе допускает логическую организацию (и иногда обладает ею), но только по отдельности, а не вместе (переходные эпохи истории, семья накануне развода и т.п.).
Спутанность сферы, допускающей логическую организацию, с другой, доступной только целостному мышлению (образец которого анализируется в моей работе «Троица Рублева и тринитарное мышление»).
Строго говоря, ситуации первого типа только кажутся абсурдными: на самом деле они парадоксальны. Иначе говоря, они могут быть поняты формализованным мышлением, если оно изменит свои постулаты, создаст более тонкие операционные правила » т.п. Это условно абсурдные ситуации, которые требуют выхода за рамки известной логической системы, а не логики вообще. Напротив, ситуации второго типа могут быть названы безусловно или подлинно абсурдными. В рамках жестко организованного мышления они неразрешимы. Их «логика» может быть названа «текучей».
Дзэнские коаны и мондо относятся, как правило, к сообщениям второго типа. Но, во-первых, это нельзя доказать без сравнения гротескных сообщений разных типов. Во-вторых, гротескные сообщения второго типа никогда не возникают в вакууме, очищенном от парадоксов исторических, бытовых и т.п. (т.е. гротесков первого типа). Поэтому необходимо рассмотреть, хотя бы в общих чертах, всю систему «абсурдных ситуаций» и «абсурдных высказываний».
Разберем пример, предложенный Е.Яковлевым: «Верую, потому что абсурдно». Прежде всего процитируем Тертуллиана полностью, введя в скобках некоторые реалии эпохи, ясные современникам, но хорошо забытые. «Сын Божий распят, — писал Тертуллиан. — Это не позорно (для нас именно) потому, что позорно (в глазах официального Рима). И Сын Божий умер; это достойно веры (для нас), потому что нелепо (в глазах философов, поклоняющихся божественным императорам). И он восстал из мертвых: это бесспорно, потому что невозможно». 3
Мы подчеркнули своими пояснениями в скобках полемичность Тертуллиана, логику спора, которая заставила Пьера Раме в XVI в. защищать тезис, тоже довольно абсурдный: «Все утверждения Аристотеля ложны» (с подтекстом: и остальные утверждения схоластики — также); логику спора, заставившую Белинского, еще несколько веков спустя, ответить защитнику самодержавия: «Нет, что бы вы ни сказали, я все равно с вами не соглашусь!»
Было велено, привычно и потому считалось разумным почитать императора. Было непривычно и потому казалось неразумным почитать распятого сына плотника. Напротив, христиане считали неразумным почитать Нерона и Каракаллу и поклонялись автору Нагорной проповеди. За альтернативой «разум-абсурд» стоят иногда оба разума, каждый из которых, с точки зрения другого, нелеп, абсурден. Это явственнее выступает у более крупного мыслителя, чем Тертуллиан, у ап. Павла: «Если кто из вас думает быть мудрым в веке сем, тот будь безумным. Ибо мудрость мира сего есть безумие перед Господом» (I Коринф., 3,18-19).
«Где мудрец? где книжник? где совопросник века сего? Не обратил ли Бог мудрость мира сего в безумие?» (I Коринф., 1,20)
«Посмотрите, братия, кто вы, призванные: не много из вас мудрых по плоти, не много сильных, не много благородных.
Но Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых; и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное;
И незнатное мира и уничиженное и ничего не значащее избрал Бог, чтобы упразднить значащее. » (I Коринф., 1, 26-28).
Принципиально новое историческое поведение возникает стихийно, эмоционально, вопреки старому разуму. Но приходит время, и появляется философия, которая осознает его. Появляются софисты, мутазилиты, схоласты, просветители — и складывается философия, которая исходит из новых привычек как из своих постулатов, и эта новая философия более или менее рациональна. В каждую эпоху рационализм имеет свои особые черты; рационализм Демокрита, Фомы Аквинского и Декарта не тождественны; тем не менее они сравнимы, они подчиняются некоторым общим правилам рационалистических конструкций. Разница между ними в значительной степени сводится к постулатам. Для Эпикура и Гоббса очевидно превосходство индивидуального разума над традицией, трезвого рассудка — над переживанием экстатика; для Фомы Аквинского так же очевидно, что традиция исторического коллектива, утвержденная в состоянии благодати (озарения) и закрепленная в догме, выше трезвого индивидуального разума и свобода безблагодатной (неозаренной) мысли возможна только в рамках интерпретации догмы. Разум Нового времени повернут в сторону естественных наук и экономического развития, т.е. в области, требующие трезвой деловитости и полной свободы рассудочного эксперимента; разум Фомы Аквинского, поскольку он обращен к земле, замечает прежде всего проблемы общественной нравственности.
У каждой эпохи, в каждой культуре, в каждой сфере человеческой деятельности есть свой пафос, и этот пафос может быть выражен как непротиворечивая формализованная система, проверенная опытом, практикой. В каждой философии есть свое рациональное зерно, и это зерно может быть рационально высказано. Абсурд возникает только при столкновении одного постулата с другим, одной системы с другой.
Средневековый рационализм—общепризнанный факт. Будучи средневековым, он сохраняет известное, общее для всего средневековья наследие постулатов, противоречащих здравому смыслу. Но в методах обработки своего материала схоластика строго логична. Напротив, в эпоху Возрождения опять возрождается вкус к парадоксу, гротеску, нелепости. Шло становление нового рационализма, в общем более последовательного, чем рационализм схоластики, — но мысль переходной эпохи причудлива, бессистемна, эссеистична, намного уступает в логике, последовательности и методичности великим схоластам XIII в.
Проблема абсурдного сообщения — одна из центральных проблем общей теории сообщения. Абсурдные сообщения вовсе не сливаются в одну массу, лишенную смысла или обладающую одним и тем же смыслом во всех случаях жизни. Абсурдные сообщения, если рассматривать их в контексте, так же разнообразно значимы, как и разумные сообщения. Абсурд не есть нечто постороннее разуму. Как и все явления, различные и противоположные, разум и абсурд проникают друг в друга. Развитие форм разума неотделимо от развития форм абсурда.
Абсурдные сообщения приобретают новый смысл в каждой принципиально новой системе мысли. Можно отличать системы мысли друг от друга и группировать их в ряды, взяв за основу свойственные каждой системе пучки возможных значений алогизма (абсурда). Можно сравнивать широту этих пучков, отдельные значения — и, наконец, степень и характер алогичности систем, созданных интеллектом, со степенью и характером алогичности объективных ситуаций, в которых применяется система. (Например, в строго формализованном мышлении пучок сводится в одну линию, в контекстуальном — разворачивается в веер. Эти противопоставления будут рассмотрены ниже.)
В рамках формализованного мышления абсурд может быть определен как отношение терминов, противоречащее постулатам и правилам операций. Такие отношения считаются запрещенными. Однако из этого не следует, что они не значимы. Слово «абсурд» встречается в учебнике геометрии чаще, чем в романе Франсуазы Саган, и каждый раз речь идет об описании абсурдной ситуации (в математике она называется reductio ad absurdum). Учебник Киселева на основании частотности употребления термина «абсурд» может быть отнесен к литературе абсурда и подвергнут разбору в одном плане с книгами Камю, Сартра и Саган.
Пытаться рвать цветы, не выходя из вагона, — абсурдная затея. Чтобы подъехать ближе к цветку, надо построить новую колею, и нельзя это сделать, не растоптав цветок, не засыпав его щебнем. Это настолько глупо, что возможно только во сне. Однако и наяву мы делаем нечто подобное — в интеллектуальной сфере — каждый раз, когда пытаемся подъехать по формализованной колее к пониманию таких терминов, как «любовь», «свобода», «бытие». В этих случаях формализованное мышление оказывается совершенно нелепым.
Практически парадоксальные термины выделяются тем, что их никак не удается определить. Существуют, например, сотни определений культуры, религии и т.п. Всякая попытка определения схватывает один аспект и оставляет в тени другие. И так как невозможно установить, какой аспект важнее, не удается и договориться об однозначном содержании термина. То, что удобно для ученых одной школы, чрезвычайно неудобно для других. Таким образом, конвенционализм может здесь помочь не больше, чем помог он строителям Вавилонской башни.
Другим эмпирическим признаком парадоксального термина можно считать использование его как знака абсолютной целостности, как синонима слова «Бог». Такие термины, как Дао, нирвана, Великая Пустота, согласно определению, не поддаются определению. «Знающие не говорят, говорящие не знают».
В менее парадоксальных случаях ядро и поле значения оба значимы и могут произвольно акцентироваться. Опираясь на это, философы создают системы, описывающие мир или как систему атомов, или как нераздельное единство. Тот и другой принцип могут быть формализованы, выражены строго и непротиворечиво.
При атомарном подходе это очевидно. Но так же легко исходить из Единого и объявить множество иллюзией, создаваемой полем Единого, волны которого мы принимаем за предметы. Поля терминов, переливающиеся друг в друга, постулируются как реальность, а ядра значений, отличные друг от друга, — как ничто. (С известной точки зрения все греческие философы классической эпохи — атомисты. Парменид — тоже атомист, только мир сведен у него к одному атому.)
Опыт двух с половиной тысяч лет истории философии показывает, что принцип Парменида и принцип Демокрита логически неопровержимы и логически несовместимы. Строгое мышление вынуждено отрицать либо одно, либо другое, либо само себя. В первых двух случаях оно абсурдно по отношению к отвергнутой альтернативе, которая практически не может быть устранена и в условиях интеллектуальных гонений приобретает дополнительный смысл, становится знаком неуловимого целого (как Люцифер в романе А. Франса «Восстание ангелов»). В третьем случае оно внутренне абсурдно, обманывая себя и других в попытках связать концы с концами, насыпать соли на хвост абсолюту. Поэту ничего не стоит сказать, что Бог— символ целостности — есть «всесильный бог деталей, Ягайлов и Ядвиг» (Б.Пастернак). Логически это недопустимое высказывание.
Ограниченность формализованного мышления вытекает из определенности (и, стало быть, ограниченности) его исходных постулатов. Определенный постулат (группа постулатов) позволяет описать мир в определенном аспекте — и только. Постулат сравним с пространственной точкой зрения на физический объект. Самая выгодная точка зрения позволяет увидеть половину объекта (например, земного шара или глобуса). Взглянуть на глобус одновременно с двух сторон невозможно. Так же невозможно совместить уровень тождества (постулат Парменида) и уровень различий (постулат Демокрита). Все непарменидовские точки зрения помещаются на уровне различий и помимо того, что они противоречат парменидовской, противоречат еще друг другу.
Формализованные системы, основанные на постулатах а и анти-а, могут быть обобщены в метасистеме, по отношению к которой они становятся подсистемами, частными случаями. Однако метасистемы суть системы, и о них можно повторить все, что сказано о формализованных системах вообще. Отдельные метасистемы так же несовместимы, как отдельные антисистемы низшего порядка. Идея абсолютной метасистемы ведет к абсурду, который в рамках формализованного мышления запрещен. Определенная точка зрения не может быть всеобщей точкой зрения. Определенное в роли всеобщего, ядро значения, тождественное полю значения, так же парадоксальны, как Сын, единосущный Отцу и от века пребывающий в недрах Отчих.
Таким образом, метасистема всегда дает частное решение; границы несовместимости систем переносятся с одного места на другое, но не исчезают и не теряют значения.
Во-вторых, метасистемы всегда создаются задним числом. Они не помогают создать новое, а только спасают честь формализованного мышления, усыновляя его незаконных детей. Зачатие же происходит незаконно, нарушая правила. Когда Лобачевский решился создать неэвклидову геометрию, он нарушил табу абсурда, интерпретировал абсурд как знак перехода от одной формализованной системы к другой (а не как знак остановки).
Так же поступил Эйнштейн, интерпретируя опыт Майкельсона. Под влиянием необходимости, вытолкнувшей физику за двери здравого смысла, новый образ мысли был осознан и сложился в систему, в своеобразную форму диалектики. Можно назвать ее условно-формализованной системой мысли. По отношению к ней мышление, господствовавшее в точных науках до Лобачевского и Эйнштейна, можно рассматривать как безусловно-формализованное.
В безусловно-формализованном мышлении постулаты совпадают с привычками здравого смысла. Поэтому они кажутся незыблемыми и абсурд — безусловным знаком остановки, не-мыслимости дальнейшего движения. Безусловно-формализованная мысль останавливается перед абсурдом, как затравленный волк перед цепью красных флажков. Естествоиспытатель XVII- XIX вв. не способен был отличить флажок абсурда от огня и рефлекторно отшатывался перед красной тряпкой. Напротив, естествоиспытатель XX в. признает равенство красной тряпки огню только как правило игры, необходимое, чтобы теория строилась внутренне непротиворечиво и годилась как основа для математических расчетов. Если же факты загоняют его в тупик, он отбрасывает условность, перепрыгивает через флажок абсурда и превращает ту или другую нелепость в постулат новой теории.
Абсурд становится для условно-формализованного мышления чем-то вроде запасного выхода. При обычных обстоятельствах выход заперт и движение мысли идет через установленные каналы. Но в чрезвычайном случае раскрываются все двери и ставятся любые интеллектуальные эксперименты по ту сторону здравого смысла.
Разумеется, недостаточно выдвинуть постулаты, нелепые с точки зрения здравого смысла, чтобы построить эффективную систему. В условиях, не предусмотренных здравым смыслом, абсурдные с точки зрения здравого смысла предпосылки дают известную надежду на успех. Эта надежда только в ограниченном числе случаев ведет к действительному успеху. Но тот, кто не рискует, заведомо не выигрывает. Тот, кто остается с постулатами старой теории в абсурдной ситуации, заранее обрекает себя на неудачу.
