что значит вдовствующая королева

Что значит вдовствующая королева

Придворные дамы/Короли/Королевы/КОРЕЯ В ИСТОРИИ запись закреплена

Вдовствующая королева, вдова-королева или королева-мать.

Отличия от королевы-матери.
Королева-мать является особым типом вдовствующей королевы, кто одновременно является бывшей супругой-консорт и матерью нынешнего монарха. Таким образом, каждая королева-мать, по определению также является и вдовствующей королевой. Тем не менее, не все вдовствующие королевы могут быть королевами-матерями; они могут иметь родственные отношения с монрахом, как тетя или бабушка. Например, Мария Стюарт, была вдовствующей королевой Франции после смерти своего мужа Франциска II, которому она не родила детей. Аналогично, Аделаида Саксен-Майнинген была вдовствующей королевой после ее мужа Вильгельма IV.

Не каждая мать царствующего монарха является матерью-королевой или вдовствующей королевой. Например, мать королевы Виктории из Соединенного Королевства, Виктория Саксен-Кобург-Заальфельд, никогда не была вдовствующей королевой, потому что ее муж Эдвард Август, герцог Кентский, никогда не был царем. Точно так же, в то время как будучи матерями монархов, Августа Саксен-Гота и Шринагариндра из Таиланда не были оформлены вдовствующими королевами, потому что их соответствующие мужья, Фредерик, принц Уэльский и Махидол Адульядет, принц Сонгкла, никогда не были королями. Вместо этого, Августа носила титул «вдовствующей принцессы Уэльской»; Шринагариндра получила титул «Принцессы- Матери».

Вдовствующие королевы по-прежнему пользуются титулом, стилем и приоритетом королевы. Тем не менее, многие бывшие королевы-консорт формально не используют слово «вдовствующая» как часть их названий.

КОРЕЯ.
1. Королева Хонае (997-1009), жена и вдова Короля Кёнджона, а также является сестрой Короля Сончжона, матерью Короля Мокчона и дочкой Короля Гванджона.
2. Королева Чангрёль (1624-1688), жена и вдова Короля Инджо, является мачехой Короля Хёджона, бабушкой Короля Хёнджона и пра-бабушкой Короля Сукчона.
3. Королева Чонгсу (1745-1805), вторая жена и вдова Короля Йонджо, является бабушкой Короля Чончжо и пра-бабушкой Короля Сунджо.

Источник

Вдовствующая королева

Апологетика поэтов, в том числе тех, кто составляет золотой фонд русской литературы, не всегда бывает полезна. Порой она приводит к аберрациям в массовом восприятии, искажает образ того или иного кумира, покрывает его мертвенно-холодными красками и оттенками. Ярким и вполне земным личностям прошлого необходимы — наряду с признанием их несомненных заслуг — «спорные» оценки, дискуссионные мнения, иной, отличный от «общепринятого» взгляд на их судьбы и произведения.

То же касается Анны Ахматовой. Сверхидеализацией в конце XX века образ поэтессы, кажется, не то что не приблизили к массам, а отдалили от них на значительное расстояние, сделали не то чтобы таинственно-загадочным — скорее, не подлежащим расшифровке. При этом вдохновенное творчество Анны Андреевны, конечно же, занимает в национальном сознании прежнюю, давно закрепленную за ним нишу.

В слишком знаменитом ее двустишии из поэмы «Реквием» — «А если когда-нибудь в этой стране / Воздвигнуть задумают памятник мне» — возможно, впервые в столь декларативной форме появляется фразеологизм «эта страна». Через много лет он стал визитной карточкой отечественных западников и прогрессистов, своего рода видовым признаком. Любопытно, что об «этой стране» (имея в виду США) говорит в «Крестном отце» Дон Корлеоне на историческом собрании глав мафиозных семейств.

В сей внезапной перекличке между нашими либералами и родоначальником сицилийского клана — один из символических ключиков к феномену Анны Андреевны, чудесной поэтессы и главной страдалицы русской литературы. Нечаянной рифмой служит следующий эпизод: как гражданка СССР она впервые попадает за границу в 1964-м как раз на Сицилию, где получает премию «Этна-Таормина», называемую ныне Ахматовской. Прежде покидала пределы России последний раз в 1912-м. Расстояние — более полувека, а с учетом исторических контекстов — марианская впадина времени.

Кстати, в Таормине сегодня есть памятник Ахматовой: бюст, шаль, тонкая рука, на заднем плане — цветенье.

Что же касается «этой страны» (в границах Советского Союза), то памятников и мемориальных объектов задумано и воздвигнуто немало — и там, где Анна Андреевна настоятельно рекомендовала (в Санкт-Петербурге, через Неву от следственного изолятора «Кресты»), и там, где они появлялись вопреки ее рекомендациям:

Ни около моря, где я родилась
Последняя с морем разорвана связь:
Ни в царском саду у заветного пня,
Где тень безутешная ищет меня.

В Одессе — барельеф и мраморная скамейка, в Пушкине (б. Царское Село) — скульптурный монумент у входа в Царскосельскую гимназию искусств ее имени.

Однако в наши дни — время торжества всплывающих окон, друг друга отражающих тэгов и со всех сторон движущихся картинок — одних памятников для посмертной жизни художника, кажется, маловато. Национальный миф о Герое сегодня цементируется Сериалом. А если речь идет о великом русском писателе, то данный формат как нельзя лучше соответствует представлениям населения о литературе и ее творцах: щедро мифологизированная судьба (мужья, романы, расстрелы, войны, гулаги, сталины-ждановы, скитания-страдания, ежедневно проживаемые мемуары онлайн, трудные отношения с сыном, поэма без героя, но с Героиней, королевой сероглазого королевства etc) сливается с собственно творчеством — размытым и в общем необязательным фоном.

Как говорила сама Анна Андреевна, а затем повторял Иосиф Бродский — сплетни и метафизика. О соотношениях того и другого они ничего не сказали, но характерно, что «сплетни» неизменно идут первым планом, даже вопреки алфавиту.

Говоря совсем грубо, Ахматова много лет была замечательным, выдающимся, но не великим поэтом. При всех ее открытиях и достижениях в стихотворчестве, она значительно проигрывала гениальным коллегам-современникам — талантом, уровнем осмысления, масштабом. Ну да, «нас четверо» (себя она уверенно плюсовала к Мандельштаму, Пастернаку, Цветаевой), между тем закавыченный парафраз — весьма и весьма знаковый. Пастернак в двадцатые годы писал: «Нас мало. Нас, может быть, трое», — и свое место он видел в тройке с Маяковским и Цветаевой. Ахматова помимо себя добавила Мандельштама, а Маяковского вымарала — жест во многих отношениях сомнительный. А, извините, Есенин?

«Волков: Она оскорбилась, когда узнала, что Маяковский ее «Сероглазого короля» пел на мотив «Ехал на ярмарку ухарь-купец».
Бродский: Обижаться на это не следовало бы, я думаю».

(Соломон Волков, «Диалоги с Иосифом Бродским»)

«Ее знаменитые любовные стихи, от которых все без ума, очень хороши, но и очень ограниченны. Только к концу жизни она стала великим поэтом, но этого почти никто не понимает», — утверждал Бродский. Он же в своем стихотворении-некрологе к столетию Ахматовой чеканит дефиницию — «Великая душа» — куда более точную, чем снобистское изречение «почти никто не понимает». Иосиф Александрович знал и воспринимал Анну Андреевну в статусе поэтического гуру, живого памятника, любое слово которого, слетев с уст, скоро застынет в камне. Однако учитель — это прежде всего популяризатор, странно требовать от преподавателя химии, чтобы он был Менделеевым или Лавуазье. Поэтому когда Ахматова объясняет молодому Бродскому, что для каждой большой вещи в поэзии необходимо придумать особый уникальный размер, она вовсе не собирается следовать собственным декларациям. Вот по-своему любопытный пример, для которого взяты стихи знаменитые и, что называется, продирающие («Реквием», 1935–1940):

Это было, когда улыбался
Только мертвый, спокойствию рад.
И ненужным привеском качался
Возле тюрем своих Ленинград.
И когда, обезумев от муки,
Шли уже осужденных полки,
И короткую песню разлуки
Паровозные пели гудки,
Звезды смерти стояли над нами,
И безвинная корчилась Русь
Под кровавыми сапогами
И под шинами черных марусь.

А вот стихотворный набросок «Победителям» (1944, Ташкент):

Сходство — интонационное и эмоциональное — разительное, хотя посвящены стихотворения (как бы тут покорректнее выразиться) разным историко-идеологическим дискурсам. В «Победителях» уже заметны выгорание чувств и амортизация метода, а где-то на третьем плане (как и в «Реквиеме») — холодноватое самолюбование. Чуткий Александр Фадеев — вообще-то в те годы заступник и лоббист Ахматовой, ходатай по ее делам, причем не только литературным, выдвинул Анну Андреевну на Сталинскую премию в 1940-м — отрецензировал эти строки кратко и резко: «Так барыня кличет своих дворовых». В чем-то он предвосхитил несправедливые, политически гиперболизированные, но эстетически проницательные суждения тов. Жданова. Впрочем, последний, говоря о «блуде, смешанном с молитвой», просто-напросто хорошо помнил ранние стихи Ахматовой и сопровождавшую их критику, что само по себе любопытная черточка к портрету несгибаемого большевика.

Вместе с тем она была, безусловно, личностью интереснейшей и масштабной, даже на фоне выпавшего ей невероятного века. И если бы сериальная команда сумела хотя бы по минимуму воспроизвести этот драматически-великолепный сюжет скитаний хозяйки прекрасного и небольшого сероглазого королевства по пространствам и временам двух могущественных, жестоких и обреченных империй, то получилось бы не просто сильное кино, но прочная социокультурная и ролевая модель, впрочем, и сейчас повсеместно работающая.

«Я научила женщин говорить», — эта гордая констатация на сегодняшние деньги может быть расценена и как ироническое прозрение. Модель и психология отношений, презентация дамского интимного дневника, рассчитанного на самую широкую публику, уязвимость и победительность подобной стратегии — все эти открытия Ахматовой спустя почти столетие гротескно отразились, проапгрейдились и в глянцевой медиаиндустрии, и «женской» рок-музыке. Шоу-бизнес с его сонмом однообразно отюнингованных певичек — многие из них никогда не слышали об Анне Андреевне — эксплуатирует и воспроизводит, по сути, ее модель и технологию.

Словом, режиссеру будущего сериала в плане фактуры впору позавидовать. Ахматовская биография может быть легко разбита на четыре сезона — как минимум. А сколько открытий чудных готовит потенциальный кастинг, взять хотя бы мужские роли — от Гумилева до Бродского.

Самое, однако, интересное то, что многосерийный фильм об Анне Андреевне был снят в 2007 году и назывался «Луна в зените». Имя украинского режиссера Дмитрия Томашпольского широкой публике мало что сообщает, несмотря на обильную фильмографию, но актерский состав картины — вполне звездный: Петр Вельяминов (Борис Анреп), Юрий Цурило (Владимир Гаршин), Светлана Крючкова в роли самой Анны Андреевны (есть в фильме и молодая Ахматова — Светлана Свирко). Сериал не выстрелил, не прозвучал, даже впечатлительные ахматоведы не возбудились.

Во многом сконструированный ею при жизни и весьма дурновкусный посмертный культ давно сделался мишенью для скептиков и остроумцев. Вспоминается выдающийся по своим ревизионистским кондициям труд Тамары Катаевой «АнтиАхматова», изобретательно аргументированный аутентичными цитатами и ссылками на преимущественно лояльных по отношению к поэтессе авторов. Критика этой работы сводилась к ее объему: ну не может памфлет быть столь огромным и разветвленным. «АнтиАхматову» поддержал предисловием и общим продвижением Виктор Топоров, в свое время написавший блистательный литературный фельетон «Жена, ты девушкой слыла. » Институт литературного вдовства». Ахматова там — главная, но не единственная героиня. Топоров пишет, что означенная институция создана в оттепельные времена усилиями двух талантливых литературных дам — Надежды Мандельштам и Елены Булгаковой. «Рассуждая об институте литературного вдовства, я не касался его учредительницы. Я, понятно, имею в виду Анну Ахматову. Нет, не гумилевской вдовой она была в своем — невыговариваемом — статусе великой вдовы, и уж подавно не шилейкинской. Сказать, что Анна Андреевна ощущала и подавала себя вдовой Пушкина, значит, выговорить половину правды. И Пушкина тоже. Конечно, и Пушкина. Но и вдовой Блока — вопреки его явному безразличию. Открытие Ахматовой заключалось в том, чтобы осознать и объявить себя вдовой всей русской литературы сразу!» — мысль остроумная и точная, лучшей характеристики выдающихся талантов в области имиджмейкинга и PR подобрать трудно. Еще интереснее другое утверждение Топорова, которое он формулирует со ссылкой на Александра Жолковского: «Диктату сталинизма и лично Сталина может более или менее успешно противостоять (а значит, на свой лад адаптироваться к режиму со всеми его ужасами и мерзостями) только человек сходного со Сталиным личностного типа, то есть не чуждающийся ни в жизни, ни в профессиональной деятельности сталинских методов, включая репрессивные, хотя, разумеется, на собственном — чаще всего символическом — уровне».

Оставим эту глубокую и богатую мысль в качестве тезиса. Заметим лишь, вслед за Топоровым, что никакого развенчания Ахматовой в подобных рассуждениях нет, и даже на поверхностном уровне ее социальная роль — морального противостояния диктатуре — заслуживает серьезнейшего внимания и уважения.

В заключение приведем еще две цитаты — о том, как через десятилетия в контексте противостояния и преодоления сближаются художники, которых вместе можно представить разве что в каком-нибудь сюрреалистическом опусе:

«В страшные годы ежовщины я провела семнадцать месяцев в тюремных очередях в Ленинграде. Как-то раз кто-то «опознал» меня. Тогда стоящая за мной женщина с голубыми губами, которая, конечно, никогда в жизни не слыхала моего имени, очнулась от свойственного нам всем оцепенения и спросила меня на ухо (там все говорили шепотом):

— А это вы можете описать?

Тогда что-то вроде улыбки скользнуло по тому, что некогда было ее лицом».

Это — Анна Ахматова, предисловие к «Реквиему».

«Как-то Сочан стоял в одной клетке со мной. Его должны были везти на приговор. Но, проведя через медосмотр и шмон, объявили, что подымут наверх, суд не состоится. Сочан вдруг сказал мне серьезно: «Ты напиши за нас, Лимон. Чтоб люди знали, как мы тут. Напиши. Мы-то не можем. Ты — умеешь». Прокурор уже запросил к тому времени энгельсовской группе два пыжа. Один пыж — Хитрому, и один — Сочану. «Ты напиши за нас», — звучит в моих ушах.

Много их сильных, веселых и злых, убивавших людей, прошли мимо меня, чтобы быть замученными государством.

Ты видишь, Андрей Сочан, я написал о тебе. Я обещал».

А это — Эдуард Лимонов и его книга «По тюрьмам».

Источник

вдовствующая королева

Смотреть что такое «вдовствующая королева» в других словарях:

Королева Виктория — Виктория Victoria королева Великобритании и императрица Индии … Википедия

ЖАННА I, королева Неаполя — Королева неаполитанская из Анжуйской династии, правившая в 1343 1382 гг. Мужья: I) с 1333 г. герцог Калабрии Андрей (род 1327 г., ум. 1345 г.); 2) с 1346 г. принц Таронто Людовик (род. 1320 г., ум. 1362 г.); 3) с 1363 г. король Майорки Хайме (род … Все монархи мира

Царствующая королева — Изабелла II, единственная царствовавшая королева Испании Царствующая королева монарх женского пола в своем праве, в отличие от «супруги правящего короля», которая является женой правящего короля. Царствующая королева обладает суверенной… … Википедия

Мария Владимировна (королева) — Константин Маковский. «Боярыня у окна», 1885 Мария Владимировна, княжна старицкая, королева ливонская, в постриге инокиня Марфа (ок. 1560 1597, Подсосенский монастырь или до 17 июля 1612, 1614 или 1617 года, Новодевичий монастырь) дочь Владимира … Википедия

Изабелла Валуа (королева Англии) — Изабелла Французская фр. Isabelle de France … Википедия

Виктория (королева Великобритании) — В Википедии есть статьи о других людях с именем Виктория. Виктория Victoria … Википедия

Виктория (королева) — Виктория Victoria королева Великобритании и императрица Индии … Википедия

Виктория (королева Великобритании и Ирландии) — Виктория Victoria королева Великобритании и императрица Индии … Википедия

Иоанна II (королева Наварры) — Жанна (Иоанна, Хуанна) II Французская фр. Jeanne II de France исп. Juana II de Francia Жанна II Нава … Википедия

Мария Феодоровна, вдовствующая императрица — *МАРІЯ ѲЕОДОРОВНА, Ея Императорское Величество, вдовствующая Государыня Императрица Всероссійская, Супруга въ Бозѣ почивающаго Имп ра Александра III и Августѣйшая Мать нынѣ благополучно царствующаго Государя Императора Николая II; родилась 14 нбр … Военная энциклопедия

Ольга Константиновна — вдовствующая королева эллинов, старш. дочь Вел. Кн. генерал адм ла Константина Николаевича, род. 22 авг. 1851 г.; в 1867 г. состоялось ее бракосочетание с королем Греции Георгом I; с 1879 г. состояла шефом 2 го флотск. экипажа, переименованного в … Большая биографическая энциклопедия

Источник

вдовствующая королева

1 вдовствующая королева

2 dowager-duchess

3 queen dowager

4 queen-dowager

5 dowager-duchess

6 queen-dowager

7 queen dowager

8 queen dowager

9 queen dowager

См. также в других словарях:

Королева Виктория — Виктория Victoria королева Великобритании и императрица Индии … Википедия

Изабелла Валуа (королева Англии) — Изабелла Французская фр. Isabelle de France … Википедия

Виктория (королева) — Виктория Victoria королева Великобритании и императрица Индии … Википедия

Источник

Мария Стюарт

Стефан Цвейг – признанный мастер романизированной биографии, каждый раз избиравший объектом описания яркую историческую личность. Вниманию читателя предлагается его книга «Мария Стюарт», одно из лучших жизнеописаний, созданных выдающимся австрийским мастером. Трагически прекрасная, насыщенная неожиданными поворотами жизнь шотландской королевы до сих пор полна неразрешенных загадок.

Ничто так резко не повернуло линию жизни Марии Стюарт в сторону трагического, как та коварная легкость, с какою судьба вознесла ее на вершину земной власти. Ее стремительное восхождение напоминает взлет ракеты: шести дней — королева Шотландии, шести лет — нареченная одного из могущественнейших принцев Европы, семнадцати — королева Французская, она уже в зените власти, тогда как ее душевная жизнь еще, в сущности, и не начиналась. Кажется, будто все сыплется на нее из неисчерпаемого рога изобилия, ничто не приобретено собственными силами, не завоевано собственной энергией; здесь нет ни трудов, ни заслуг, а только наследие, дар, благодать. Как во сне, где все проносится в летучей многоцветной дымке, видит она себя то в подвенечных, то в коронационных одеждах, и, раньше чем этот преждевременный расцвет может быть воспринят прозревшими чувствами, весна отцвела, развеялась, миновала, и королева просыпается ошеломленная, растерянная, обманутая, ограбленная. В возрасте, когда другие лишь начинают желать, надеяться, стремиться, она уже познала все радости триумфа, так и не успев душевно ими насладиться. Но в этой скороспелости судьбы кроется, как в зерне, и тайна гложущего ее беспокойства, ее неудовлетворенности; кто так рано был первым в стране, первым в мире, уже не сможет примириться с ничтожной долею. Только слабые натуры покоряются и забывают, сильные же мятутся и вызывают на неравный бой всесильную судьбу.

И в самом деле: промелькнет, как сон, короткая пора ее правления во Франции, как быстрый, беспокойный, тягостный и тревожный сон. Реймский собор, где архиепископ венчает на царство бледного больного мальчика и где прелестная юная королева, украшенная всеми драгоценностями короны, сияет среди придворных, как стройная, грациозная полурасцветшая лилия, дарит ей один лишь сверкающий миг, в остальном летописцы не сообщают ни о каких празднествах и увеселениях. Судьба не дала Марии Стюарт времени создать грезившийся ей двор трубадуров, где процветала бы поэзия и все искусства, ни живописцам времени запечатлеть на полотне монарха и его прелестную супругу в царственных одеждах, ни летописцам — обрисовать ее характер, ни народу — познакомиться со своими властителями, а тем более их полюбить; словно две торопливые тени, гонимые суровым ветром, проносятся эти детские фигуры в длинной веренице французских королей.

Ибо Франциск II болен и с самого рождения обречен ранней смерти, как меченное лесником дерево. Робко смотрят усталые, с тяжелыми веками глаза, словно испуганно открывшиеся со сна на бледном одутловатом лице мальчика, чей внезапно начавшийся и потому неестественно быстрый рост еще больше подрывает его силы. Постоянно кружат над ним врачи и настойчиво советуют беречь себя. Но в душе этого полуребенка живет мальчишески честолюбивое стремление ни в чем не отставать от стройной, крепкой своей подруги, страстно приверженной охоте и спорту. Чтобы казаться здоровым и мужественным, он принуждает себя к бешеной скачке и непосильным физическим упражнениям — но природу не обманешь. Его отравленная, неизлечимо вялая кровь — проклятое дедовское наследие — словно нехотя течет по жилам; подверженный приступам лихорадки, он осужден в ненастную погоду томиться в четырех стенах, изнывая от страха, нетерпения и усталости, жалкая тень, вечно окруженная заботой бесчисленных врачей. Такой незадачливый король внушает придворным скорее жалость, чем уважение, в народе же, напротив, ползут зловещие слухи, будто он болен проказой и, чтобы исцелиться, купается в крови свежезарезанных младенцев; угрюмо, исподлобья глядят крестьяне на хилого мальчика, с безжизненной миной проезжающего мимо них на рослом скакуне; что же до придворных, то, опережая события, они предпочитают толпиться вокруг королевы-матери Екатерины Медичи и престолонаследника Карла. Слабым, безжизненным рукам трудно удержать бразды правления; время от времени мальчик выводит корявым, нетвердым почерком свою подпись «François» под указами и актами, на деле же правят Гизы, родичи Марии Стюарт, а он только борется за то, чтобы уберечь в себе гаснущее здоровье и жизнь.

Трагическим символом повторяется между обеими женщинами — Екатериной Медичи и Марией Стюарт — сцена у одра смерти. Не успел Франциск II испустить последний вздох, как Мария Стюарт, утратившая французский престол, пропускает вперед в дверях Екатерину Медичи — молодая вдовствующая королева уступает дорогу старшей. Она уже не первая дама королевства, а вторая, как и раньше; только год прошел, а сон уже рассеялся; Мария Стюарт больше не французская королева, а всего лишь то, чем она была с первой минуты и пребудет до последней: королева Шотландская.

Сорок дней длится по французскому придворному этикету первый, глубокий траур для вдовствующей королевы. Во время этого сурового затворничества ей не дозволено ни на минуту покидать свои покои; в течение первых двух недель никто, кроме нового короля и его ближайших родственников, не должен навещать ее в искусственном склепе — затемненной комнате, освещенной слабым мерцанием свечей. Пусть женщины простонародья одеваются во все черное — всеми признанный траурный цвет, — ей одной подобает le deuil blanc — белый траур. В белоснежном чепце, обрамляющем бледное лицо, в белом парчовом платье, белых башмаках и чулках и только в черном флере поверх этого призрачного сияния — такой выступает Мария Стюарт в те дни, такой предстает на знаменитом холсте Жане и такой же рисует ее Ронсар в своем стихотворении:

Un crêpe long, subtil et délié

Pli contre pli, retors et replié

Habit de deuil, vous sert de couverture,

Depuis le chef jusques à la ceinture,

Qui s’enfle ainsi qu’un voile quand le vent

Soufle la barque et la cingle en avant.

De tel habit vous étiez accoutrée

Partant, hélas! de la belle contére

Dont aviez eu le sceptre dans la main,

Lorsque, pensive et baignant votre sein

Du beau cristal de vos larmes roulées

Triste marchiez par les longues allées

Du grand jardin de ce royal château

Qui prend son nom de la beauté des eaux.

В прозрачный креп одеты были вы,

На бедра ниспадавший с головы

В обдуманном и строгом беспорядке.

Весь перевит, искусно собран в складки,

Вздувался он, как парус в бурный час,

Покровом скорби облекая вас.

В такой одежде вы двору предстали,

Когда свой трон и царство покидали,

И слезы орошали вашу грудь,

Когда, пускаясь в незнакомый путь,

На все глядели вы печальным взглядом,

В последний раз любуясь дивным садом

Того дворца, чье прозвище идет

От синевы кругом журчащих вод.

В самом деле, прелесть и обаяние юной королевы нигде не выступают так убедительно, как на портрете Жане; созерцательное выражение придает ее взору необычную ясность, а однотонная, ничем не нарушаемая белизна платья подчеркивает мраморную бледность кожи; в этой скорбной одежде ее царственное благородство проступает гораздо отчетливее, чем на ранних портретах, показывающих ее во всем блеске и великолепии высокого сана, осыпанную каменьями и украшенную всеми знаками власти.

Благородная меланхолия звучит в строках, которые сама она посвящает памяти умершего супруга в виде надгробного плача — строках, достойных пера ее маэстро и учителя Ронсара. Даже написанная не рукой королевы, эта кроткая нения [13] трогала бы нас своей неподдельной искренностью. Ибо осиротевшая подруга говорит не о страстной любви — никогда Мария Стюарт не лгала в поэзии, как лгала в политике, — а лишь о чувстве утраты и одиночества:

Sans cesse mon cœur sent

Le regret d’un absent

Si parfois vers les cieux

Viens à dresser ma veue

Le doux traict de ses yeux

Je vois dans une nue;

Soudain je vois dans l’eau.

Comme dans un tombeau

Si je suis en repos

Sommeillant sur ma couche,

Je le sens qu’il me touche:

En labeur, en recoy

Toujours est près de moy.

Как тяжко ночью, днем

Всегда грустить о нем!

Кидаю взгляд порою,

Гляжу в глубокий пруд —

Одна в ночи тоскуя,

Скорбь Марии Стюарт об ушедшем Франциске II, несомненно, нечто большее, чем поэтическая условность, в ней чувствуется подлинная, искренняя боль. Ведь она утратила не только доброго, покладистого товарища, не только нежного друга, но также и свое положение в Европе, свое могущество, свою безопасность. Вскоре девочка-вдова почувствует, какая разница, быть ли первой при дворе, королевой, или же отойти на второе место, стать нахлебницей у нового короля. Трудность ее положения усугубляется враждой, которую питает к ней Екатерина Медичи, ее свекровь, ныне снова первая дама французского двора; по-видимому, Мария Стюарт смертельно обидела чванливую, коварную дочь Медичи, как-то пренебрежительно отозвавшись о происхождении этой «купеческой дочки», не сравнимом с ее собственным наследственным королевским достоинством. Подобные бестактные выходки — неукротимая шальная девчонка не раз позволит себе то же самое и в отношении Елизаветы — способны посеять между женщинами больше недобрых чувств, чем открытые оскорбления. И едва лишь Екатерина Медичи, двадцать долгих лет обуздывавшая свое честолюбие — сначала ради Дианы Пуатье, а потом ради Марии Стюарт, — едва лишь она становится правительницей, как с вызывающей властностью дает почувствовать свою ненависть обеим павшим богиням.

Разумеется, прощание с Францией дается ей нелегко. Двенадцать лет провела она при этом княжеском дворе, и прекрасная, изобильная, богатая чувственными радостями страна для нее в большей мере родина, чем Шотландия ее канувшего детства. Здесь ее опекают родичи по материнской линии, здесь стоят замки, где она была счастлива, здесь творят поэты, что славят и понимают ее, здесь вся легкая рыцарская прелесть жизни, столь близкая ее душе. С месяца на месяц откладывает она возвращение в родное королевство, хотя там давно ее ждут. Она навещает родственников в Жуанвилле и Нанси, присутствует на коронационных торжествах своего десятилетнего шурина Карла IX в Реймсе; словно охваченная таинственным предчувствием, ищет она все новых поводов, чтобы отложить отъезд. Кажется, будто она ждет какого-то внезапного поворота судьбы, который избавил бы ее от возвращения на родину.

Ибо, каким бы новичком в заботах правления ни была эта восемнадцатилетняя королева, одно ей хорошо известно — что в Шотландии ее ждут тяжкие испытания. После смерти ее матери, управлявшей вместо нее страной в качестве регентши, взяли верх протестантские лорды, ее злейшие противники, и теперь они едва скрывают свое нежелание призвать в страну ревностную католичку, приверженную ненавистной мессе. Открыто заявляют они — английский посол с восторгом доносит об этом в Лондон, — что «лучше-де задержать приезд королевы еще на несколько месяцев, и что, кабы не долг послушания, они и вовсе рады бы никогда ее больше не видеть». Втайне они уже давно ведут нечестную игру; так, они предлагали английской королеве в мужья ближайшего претендента на престол, протестанта графа Аранского, чтобы незаконно подкинуть Елизавете корону, по праву принадлежащую Марии Стюарт. Столь же мало может она верить и сводному брату, Джеймсу Стюарту, графу Меррею, по поручению шотландского парламента приезжающему к ней во Францию: слишком он в хороших отношениях с Елизаветой. Уж не на платной ли он у нее службе? Только неотложное ее возвращение может своевременно подавить эти темные, глухие интриги; только опираясь на наследственную отвагу, отвагу королей Стюартов, может она утвердить свою власть. Итак, не рискуя потерять в один год вслед за первой еще и вторую корону, томимая мрачными предчувствиями, с тяжелой душой решается Мария Стюарт следовать зову, который исходит не от чистого сердца и которому сама она верит лишь наполовину.

Но еще до возвращения на родину Марии Стюарт дают почувствовать, что Шотландия граничит с Англией, где правит не она, а другая королева. Елизавета не видит ни малейшего основания и не чувствует никакой склонности идти в чем-либо навстречу своей сопернице и наследнице престола, да и английский государственный секретарь Сесил с нескрываемым цинизмом поддерживает каждый враждебный ее маневр: «Чем дольше дела шотландской королевы останутся неустроенными, тем лучше для Вашего Величества». Вся беда в том, что нелепые бутафорские притязания Марии Стюарт на английский престол — предмет их распри — все еще не сняты с повестки дня. Правда, между шотландскими и английскими делегатами заключен в Эдинбурге договор, по которому первые от имени Марии Стюарт обязались признать Елизавету «for all times coming», ныне и присно, правомочной английской королевой. Но когда договор был доставлен во Францию, Мария Стюарт и ее супруг Франциск II уклонились от дачи своей подписи; никогда у Марии Стюарт не поднимется рука скрепить подобное своей подписью, никогда она, выставившая на своем знамени притязание на английский престол и парадировавшая этим знаменем, никогда она его не опустит. Она, пожалуй, готова из политических соображений отложить свое требование до лучших времен, но ни за что открыто и честно не откажется от наследия предков.

Но такой двойной игры в этом вопросе Елизавета не потерпит. Представители шотландской королевы подписали от ее имени Эдинбургский договор, пусть же и она скрепит его своей подписью. Признанием sub rosa, негласным обещанием Елизавета не удовлетворится, для нее, протестантки и правительницы страны, на добрую половину оставшейся верной католицизму, католическая претендентка означает не только угрозу ее власти, но и самой ее жизни. Пока эта контркоролева не откажется со всей прямотой от своих притязаний, Елизавета не будет чувствовать себя настоящей королевой.

В этом спорном вопросе Елизавета, конечно, права; но она тут же ставит свою правоту под сомнение, когда столь серьезный политический конфликт стремится решить мелкими, пошлыми средствами. В политической борьбе у женщин неизменно наблюдается опасная склонность ранить булавочными уколами, разжигать распрю личной злобой; так и на сей раз дальновидная правительница впадает в неизбежную ошибку всех женщин-политиков. Мария Стюарт официально испросила для поездки в Шотландию так называемый safe conduct — транзитную визу, как сказали бы мы сейчас: с ее стороны это было скорее любезностью, данью чисто формальной официозной вежливости, поскольку прямой путь в Шотландию морем ей не закрыт; предполагая ехать через Англию, она как бы молчаливо давала противнице возможность для дружеских переговоров. Елизавета, однако, тотчас же ухватилась за случай нанести противнице булавочный укол. На учтивость она отвечает сугубой неучтивостью, заявляя, что до тех пор не даст Марии Стюарт safe conduct, пока та не подпишет Эдинбургский договор. Желая уязвить королеву, она оскорбляет женщину; вместо открытой военной угрозы избирает бессильный и злобный личный выпад.

Итак, завеса, скрывающая конфликт между двумя женщинами, сорвана, с пылающими гневом глазами стала гордость против гордости. Сгоряча призывает к себе Мария Стюарт английского посланника и негодующе набрасывается на него. «Я в крайней на себя досаде, — говорит она ему, — надо же мне было так забыться — просить вашу повелительницу об услуге, в которой я, в сущности, не нуждаюсь. Мне так же мало потребно ее разрешение для поездки, как и ей мое, куда б она ни вознамерилась ехать. Ничто не мешает мне вернуться в мое королевство и без ее охранной грамоты и соизволения. Покойный король пытался перехватить меня по дороге сюда, в эту страну, однако это не помешало мне, как вы знаете, господин посол, благополучно доехать, и точно так же найдутся у меня теперь средства и пути для возвращения, стоит лишь мне обратиться к друзьям… Вы говорите, что дружба между королевой и мною как нельзя более желательна и полезна для обеих сторон. Но у меня есть основание полагать, что ваша королева держится иного мнения, иначе она не отнеслась бы к моей просьбе столь недружественно. Похоже, что дружба моих непокорных подданных ей во сто крат милее моей, их повелительницы, равного с нею сана, пусть и уступающей ей в мудрости и опыте, однако все же ближайшей родственницы и соседки… Я же ищу одной только дружбы, я не тревожу мира в ее государстве, не вступаю в переговоры с ее подданными, хотя известно мне, что среди них немало нашлось бы таких, кто с радостью откликнулся бы на любое мое предложение».

Источник

что значит вдовствующая королева