Все за сегодня
Политика
Экономика
Наука
Война и ВПК
Общество
ИноБлоги
Подкасты
Мультимедиа
Спорт
Al Jazeera (Катар): как завтракают олимпийцы?
Яйца, хлеб и овсянка — ключевые составляющие завтрака чемпионов
Спортсмены высочайшего уровня такие, как олимпийские чемпионы, придерживаются строгой диеты, чтобы оставаться в форме и выдерживать интенсивные тренировки, особенно перед крупными турнирами вроде Олимпийских игр. Так что же именно едят на завтрак чемпионы?
Согласно публикации на американском веб-сайте Eat this not that, большинство профессиональных спортсменов отдают предпочтение сбалансированному завтраку, который содержит и жиры, и белки, и углеводы. Это помогает повысить уровень энергии в первой половине дня и тем самым подготовиться к тренировкам и наращиванию мышечной массы.
Ниже мы расскажем, что любят есть по утрам звезды мирового спорта.
Бегунья Гвен Йоргенсен: тако
Американская бегунья Гвен Йоргенсен, завоевавшая золотую медаль на Олимпийских играх в 2016 году, разместила в социальных сетях видео, на котором вместе с мужем готовит тако перед утренней тренировкой. Для этого она использует яйца, картофель, перец, сыр, лимонный сок и кинзу.
Майкл Фелпс: сэндвичи с глазуньей
Во время Олимпийских игр 2008 года пресса часто писала, что олимпийский чемпион по плаванию Майкл Фелпс потребляет около 12 000 калорий в день. Хотя информация оказалась неточной, Фелпс действительно потребляет большое количество калорий во время соревнований.
Так, завтрак Фелпса состоит из трёх сэндвичей с глазуньей, сыром, салатом, помидорами, луком и майонезом.
Райан Лохте: яйца, овес и фрукты
Перед Олимпиадой в Рио-де-Жанейро в 2016 году американский пловец Райан Лохте рассказал, какой еде отдает предпочтение в период подготовки.
Во время утреннего приёма пищи Лохте съедал 6 яиц со шпинатом и помидорами, мясо, картофель фри, блины, овсянку и фрукты, а также пьёт кофе ванилью, сахаром и холодным молоком.
Усэйн Болт: сэндвич с яйцом
Ямайская звезда спорта Усэйн Болт в интервью британскому журналу GQ в 2015 году рассказал, что следует строгой диете, но во время самых интенсивных тренировок по утрам предпочитает сэндвич с яйцом.
«В течение дня я ем столько, сколько позволяет обеспечить организм энергией для тренировок и убедиться, что пища быстро усваивается, а вечером я ем много в соответствии с рекомендациями своего тренера», — признался спортсмен.
Райан Мерфи: омлет
Американский пловец Райан Мерфи, завоевавший 4 золотые медали на Олимпийских играх, включая недавние игры в Токио, рассказал о ежедневном рационе в период тренировок. Например, сначала он плавает в бассейне, а после ест банан и омлет со шпинатом, грибами, луком и лососем.
Габриэль Дуглас: банановая овсянка
В преддверии Олимпийских игр в Рио-де-Жанейро в 2016 году американская гимнастка Габриэль Дуглас рассказала о предпочтениях на завтрак перед утренней тренировкой. По ее словам, она просыпается в семь утра и выпивает стакан воды, а чтобы иметь достаточно энергии для четырехчасовой тренировки, съедает миску горячей овсянки с бананом и запивает ее чаем.
Симона Байлз: овсянка и фрукты
Американская гимнастка Симона Байлз рассказала журналу Woman’s health в октябре 2020 года, что не соблюдает конкретных диет и ест все, что считает здоровой пищей. Также она старается избегать переедания, так как постоянно посещает спортзал.
По словам Байлз, она встает до 7 часов утра и нередко обходится без завтрака, но если времени достаточно, спортсменка выбирает овсянку или фрукты.
Кэти Ледеки: тост с арахисовым маслом
Американская пловчиха и пятикратная олимпийская чемпионка Кэти Ледеки предпочитает легкий завтрак, чтобы хорошо чувствовать себя во время тренировок в бассейне.
В сентябре 2019 года в интервью Pure Wow спортсменка рассказала, что начинает утреннюю тренировку в бассейне в 6:15 и обычно просыпается за 30 минут до ее начала.
Затем она съедает тост с арахисовым маслом и банан, так как подобный завтрак даёт ей достаточно энергии для последующих физических нагрузок.
Калеб Дрессел: что-нибудь углеводное
Американский пловец Калеб Дрессел, завоевавший пять золотых медалей на Олимпийских играх в Токио, поделился с USA Today секретами питания во время подготовки к соревнованиям.
Перед началом тренировки Дрессел предпочитает пищу преимущественно из углеводов. Обычно это что-нибудь легкое, например, хлеб, тосты или овсянка, поскольку пловец старается не переедать.
Наоми Осака: «легкий» завтрак
Японская звезда тенниса Наоми Осака любит «легкие завтраки». Согласно апрельской публикации в Pure Wow, она начинает день со стакана сока. Его для неё готовит тренер Ютака Накамура. Напиток содержит капусту, шпинат и грецкие орехи и киви. Как правило, затем она ест ржаной хлеб с копченым лососем и авокадо.
Лори Эрнандес: глазунья
Как признается американская гимнастка Лори Эрнандес, в дни, когда тренировки начинаются не раньше полудня, она завтракает глазуньей, индейкой и сыром. После следует легкий обед.
По ее словам, из-за отсутствия времени по утрам она может приготовить овсянку или закуски накануне вечером.
Кроме того, она старается прислушиваться к своему организму и есть то, что ей подходит, придерживаясь определённой нормы калорий.
Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ.
Лучшие
Все комментарии
Villy_Churak
Нейтрино
томбовский волк
в ответ ( Показать комментарий Скрыть комментарий)
Популярное
Как снизить уровень холестерина в крови: совет из Древнего Египта (Daily Express)
Поляки оценили слова генерала Скшипчака о захвате Белоруссии: белены объелся (Do Rzeczy)
В США рассказали, как перехват самолета закончился неожиданной шуткой советских пилотов (TAGC)
Daily Express: Россия приготовила для Европы «адскую зиму»
Поляки оценили слова генерала Скшипчака о захвате Белоруссии: белены объелся (Do Rzeczy)
Sasapost: эта коварная и жестокая правительница стала русской святой
VG: россияне не смогли отговорить норвежца от прививки
Польша потребовала исключить Россию и Белоруссию из международных организаций
При полном или частичном использовании материалов ссылка на ИноСМИ.Ru обязательна (в интернете — гиперссылка).
Использование переводов в коммерческих целях запрещено
Ошибка
Произошла ошибка. Пожалуйста, повторите попытку позже.
Факт регистрации пользователя на сайтах РИА Новости обозначает его согласие с данными правилами.
Пользователь обязуется своими действиями не нарушать действующее законодательство Российской Федерации.
Пользователь обязуется высказываться уважительно по отношению к другим участникам дискуссии, читателям и лицам, фигурирующим в материалах.
Публикуются комментарии только на русском языке.
Комментарии пользователей размещаются без предварительного редактирования.
Комментарий пользователя может быть подвергнут редактированию или заблокирован в процессе размещения, если он:
В случае трехкратного нарушения правил комментирования пользователи будут переводиться в группу предварительного редактирования сроком на одну неделю.
При многократном нарушении правил комментирования возможность пользователя оставлять комментарии может быть заблокирована.
Пожалуйста, пишите грамотно – комментарии, в которых проявляется неуважение к русскому языку, намеренное пренебрежение его правилами и нормами, могут блокироваться вне зависимости от содержания.
Завтрак для чемпионов
| Точность | Выборочно проверено |
«Завтрак для чемпионов, или Прощай, Чёерный понедельник!» (англ. Breakfast of Champions, or Goodbye Blue Monday ) — роман Курта Воннегута. Опубликован в 1973 году. Действие романа-антиутопии происходит в вымышленном городе Мидлэнд-сити, в котором должно пройти вручение литературных премий. Центральный персонаж — сквозной герой романов Курта Воннегута, альтер эго автора писатель Килгор Траут.
Содержание
Цитаты [ править ]
Предисловие [ править ]
Эта книга — мой подарок самому себе к пятидесятилетию. У меня такое чувство, будто я взобрался на гребень крыши, вскарабкавшись по одному из скатов.
This book is my fiftieth birthday present to myself. I feel as though I am crossing the spine of a roof—having ascended one slope.
Я склонен представлять себе человеческие существа в виде больших лабораторных колб, внутри которых происходят бурные химические реакции. Вот почему, когда я описываю в романе какой-то персонаж, меня всегда тянет объяснять его поступки — то испорченной проводкой, то микроскопическим количеством того или иного химического вещества, которое он проглотил или не проглотил в этот день.
I tend to think of human beings as huge, rubbery test tubes, too, with chemical reactions seething inside. When I was a boy, I saw a lot of people with goiters. So did Dwayne Hoover, the Pontiac dealer who is the hero of this book. Those unhappy Earthlings had such swollen thyroid glands that they seemed to have zucchini squash growing from their throats.
Думаю, что это — попытка всё выкинуть из головы, чтобы она стала совершенно пустой, как в тот день пятьдесят лет назад, когда я появился на этой сильно повреждённой планете.
По-моему, так должны сделать большинство белых американцев — и те небелые, которые подражают белым. Во всяком случае, в мою голову понабивали порядком всякой чуши — много там и бесполезного и безобразного, и одно с другим не вяжется и совершенно не соответствует той реальной жизни, которая идёт вне меня, вне моей головы.
У меня нет культуры, нет благородной гармонии мыслей. А жить без культуры я больше не могу.
Значит, эта книга будет похожа на дорогу, усеянную всякой рухлядью, мусором, который я выбрасываю через плечо, путешествуя во времени назад, к одиннадцатому ноября 1922 года.
I think I am trying to make my head as empty as it was when I was born onto this damaged planet fifty years ago.
I suspect that this is something most white Americans, and nonwhite Americans who imitate white Americans, should do. The things other people have put into my head, at any rate, do not fit together nicely, are often useless and ugly, are out of proportion with one another, are out of proportion with life as it really is outside my head.
I have no culture, no humane harmony in my brains. I can’t live without a culture anymore.
So this book is a sidewalk strewn with junk, trash which I throw over my shoulders as I travel in time back to November eleventh, nineteen hundred and twenty-two.
Глава 1 [ править ]
Траут считал себя не только безобидным, но и невидимым. Мир так мало обращал на него внимания, что он считал себя уже покойником.
Он надеялся, что он покойник.
Trout considered himself not only harmless but invisible. The world had paid so little attention to him that he supposed he was dead.
He hoped he was dead.
[Траут] уже получил всеобщее признание как великий писатель и учёный. Американская Академия наук и искусств поставила памятник над его прахом. На лицевой стороне была высечена надпись — цитата из его последнего, двести девятого, романа, который остался недописанным из-за его кончины. Памятник выглядел так:
Килгор Траут
1907—1981
«Если твои идеи гуманны —
значит ты здоров»
He was by then recognized as a great artist and scientist. The American Academy of Arts and Sciences caused a monument to be erected over his ashes. Carved in its face was a quotation from his last novel, his two-hundred-and-ninth novel, which was unfinished when he died. The monument looked like this:
Kilgore Trout
1907—1981
«We are healthy only to the
extent that
our ideas are
humane.»
Глава 2 [ править ]
He thus got in touch with a firm called World Classics Library, which published hard-core pornography in Los Angeles, California. They used his stories, which usually didn’t even have women in them, to give bulk to books and magazines of salacious pictures.
They never told him where or when he might expect to find himself in print. Here is what they paid him: doodley-squat.
They didn’t even send him complimentary copies of the books and magazines in which he appeared, so he had to search them out in pornography stores. And the titles he gave to his stories were often changed. «Pan Galactic Straw-boss,» for instance, became «Mouth Crazy.»
Most distracting to Trout, however, were the illustrations his publishers selected, which had nothing to do with his tales. He wrote a novel,/for instance, about an Earthling named Delmore Skag, a bachelor in a neighborhood where everybody else had enormous families. And Skag was a scientist, and he found a way to reproduce himself in chicken soup. He would shave living cells from the palm of his right hand, mix them with the soup, and expose the soup to cosmic rays. The cells turned into babies which looked exactly like Delmore Skag.
Pretty soon, Delmore was having several babies a day, and inviting his neighbors to share his pride and happiness. He had mass baptisms of as many as a hundred babies at a time. He became famous as a family man.
And so on.
Skag hoped to force his country into making laws against excessively large families, but the legislatures and the courts declined to meet the problem head-on. They passed stern laws instead against the possession by unmarried persons of chicken soup.
And so on.
Trout’s most widely-distributed book was Plague on Wheels. The publisher didn’t change the title, but he obliterated most of it and all of Trout’s name with a lurid banner which made this promise:
WIDE-OPEN BEAVERS INSIDE!
A wide-open beaver was a photograph of a woman not wearing underpants, and with her legs far apart, so that the mouth of her vagina could be seen.
Вот как Траут объяснял, почему человеческие существа не в состоянии отвергнуть идею, даже если она скверная:
«На Земле идеи служили значками дружбы или вражды. Их содержание никакого значения не имело. Друзья соглашались с друзьями, чтобы выразить этим дружеские чувства. Враги возражали врагам, чтобы выразить враждебные чувства.
В течение сотен тысяч лет идеи никакого значения для самих землян не имели — всё равно они ничего изменить не могли. Идеи могли быть просто нагрудными значками или вообще чём угодно».
And here, according to Trout, was the reason human beings could not reject ideas
because they were bad: «Ideas on Earth were badges of friendship or enmity. Their content did not matter. Friends agreed with friends, in order to express friendliness. Enemies disagreed with enemies, in order to express enmity.
«The ideas Earthlings held didn’t matter for hundreds of thousands of years, since they couldn’t do much about them anyway. Ideas might as well be badges as anything.»
Глава 4 [ править ]
Родной отец [Двейна] был приезжий наборщик, соблазнивший его мать тем, что отпечатал ее стишки типографским способом. Он не тиснул их в газету и вообще никуда не отдал. Ей было достаточно того, что он их отпечатал в одном экземпляре.
Она была несовершенной детородной машиной и автоматически самоуничтожилась, рожая Двейна. Наборщик исчез. Он был самоисчезающей машиной.
His real father was an itinerant typesetter, who seduced his mother by setting her poems in type. He didn’t sneak them into a newspaper or anything. It was enough for her that they were set in type.
She was a defective child-bearing machine. She destroyed herself automatically while giving birth to Dwayne. The printer disappeared. He was a disappearing machine.
… четырнадцатилетний мальчик из Мидлэнд-Сити прострелил дырки в своих родителях, потому что не хотел показывать им плохие отметки, которые ему поставили в школе.
… a fourteen-year-old Midland City boy put holes in his mother and father because he didn’t want to show them the bad report card he had brought home.
Все передачи, которые передавались и принимались в его стране — даже телепатические, — так или иначе были связаны с куплей-продажей какой-нибудь чертовни.
Almost all the messages which were sent and received in his country, even the telepathic ones, had to do with buying or selling some damn thing.
Глава 5 [ править ]
… рассказ назывался «Плясун-дуралей», и, как во многих произведениях Траута, в нём говорилось о трагической невозможности наладить общение между разными существами.
Вот сюжет рассказа. Существо по имени Зог прибыло на летающем блюдце на нашу Землю, чтобы объяснить, как предотвращать войны и лечить рак. Принес он эту информацию с планеты Марго, где язык обитателей состоял из пуканья и отбивания чечетки.
Зог приземлился ночью в штате Коннектикут. И только он вышел на землю, как увидал горящий дом. Он ворвался в дом, попукивая и отбивая чечетку, то есть предупреждая жильцов на своем языке о страшной опасности, грозившей им всем. И хозяин дома клюшкой для гольфа вышиб Зогу мозги.
… the story was entitled «The Dancing Fool.» Like so many Trout stories, it was about a tragic failure to communicate.
Here was the plot: A flying saucer creature named Zog arrived on Earth to explain how wars could be prevented and how cancer could be cured. He brought the information from Margo, a planet where the natives conversed by means of farts and tap dancing.
Zog landed at night in Connecticut. He had no sooner touched down than he saw a house on fire. He rushed into the house, farting and tap dancing, warning the people about the terrible danger they were in. The head of the house brained Zog with a golfclub.
Главы 6, 7 [ править ]
Celia had committed suicide, for instance, by eating Drano—a mixture of sodium hydroxide and aluminum flakes, which was meant to clear drains. Celia became a small volcano, since she was composed of the same sorts of substances which commonly clogged drains.
На кафеле, возле вертушки с полотенцем, карандашом было написано:
В чём смысл жизни?
вот что написал бы [Траут], если б было чем писать:
Быть
глазами,
и ушами,
и совестью
Создателя вселенной,
дурак ты этакий. — 7
There was a message written in pencil on the tiles by the roller towel. This was it:
What is the purpose of life?
if he had found anything to write with:
To be
the eyes
and ears
and conscience
of the Creator of the Universe,
you fool.
Глава 8 [ править ]
Trout was petrified there on Forty-second Street. I had given him a life not worth living, but I had also given him an iron will to live. This was a common combination on the planet Earth.
And two young black prostitutes materialized from nowhere. They asked Trout and the manager if they would like to have some fun. They were cheerful and unafraid— because of a tube of Norwegian hemorrhoid remedy which they had eaten about half an hour before. The manufacturer had never intended the stuff to be eaten.
Главы 10—13, 16 [ править ]
— Я понял, что Всевышний вовсе не намерен охранять природу, — сказал Траут, — значит, и нашему брату охранять её вроде как святотатство и пустая потеря времени. Вы когда-нибудь видали, какие у Него вулканы, как Он закручивает смерчи и бури на море, напускает потопы? Вам рассказывали, как Он каждые полмиллиона лет устраивает ледниковые периоды? А болезни? Хорошенькая охрана природы! И это Бог творит, а не люди. Вот дождется, пока мы наконец очистим наши реки, взорвёт всю нашу Галактику, и вспыхнет она, как целлулоидный воротничок. — 10
«I realized,» said Trout, «that God wasn’t any conservationist, so for anybody else to be one was sacrilegious and a waste of time. You ever see one of His volcanoes or tornadoes or tidal waves? Anybody ever tell you about the Ice Ages he arranges for every half-million years? How about Dutch Elm disease? There’s a nice conservation measure for you. That’s God, not man. Just about the time we got our rivers cleaned up, he’d probably have the whole galaxy go up like a celluloid collar.»
— Я и сам не пойму, пока не установлю, серьёзная штука жизнь или нет, — сказал Траут. — Знаю, что жить опасно и что жизнь тебя здорово может прижать. Но это ещё не значит, что она вещь серьёзная. — 10
«I won’t know myself until I find out whether life is serious or not,» said Trout. «It’s dangerous, I know, and it can hurt a lot. That doesn’t necessarily mean it’s serious, too.»
Траут придумал сюжет, который так и не использовал до самой глубокой старости. Это была история планеты, где язык все время преобразовывался в чистую музыку, потому что жившие там существа обожали звуки. Слова превращались в музыкальные аккорды. Фразы превращались в мелодии. Для передачи информации они совершенно не годились, потому что уже никто не знал, да и знать не хотел, что слова означают.
Поэтому правительство и торговые организации планеты были вынуждены, для поддержания своей деятельности, без конца изобретать новые, все более уродливые слова и словосочетания, чтобы их было никак невозможно превратить в музыку. — 12
Trout shaped it into a story, which he never got around to writing until he was an old, old man. It was about a planet where the language kept turning into pure music, because the creatures there were so enchanted by sounds. Words became musical notes. Sentences became melodies. They were useless as conveyors of information, because nobody knew or cared what the meanings of words were anymore.
So leaders in government and commerce, in order to function, had to invent new and much uglier vocabularies and sentence structures all the time, which would resist being transmuted to music.
Когда [эти близнецы] были младенцами, в колыбели они сосали большие пальцы друг друга. — 13
As babies in crib they used to suck each other’s thumbs.
Человек часто бродил у моря. Иногда он забредал в море по колено. Иногда он заплывал в свою Еву, но она была слишком похожа на суп, а такое купанье ничуть не освежало. От этого ее Адам становился сонным и липким, так что он сразу окунался в нёсшийся с горы ледяной поток. — 16
The Man often sauntered by the sea. Sometimes he waded in his Eve. Sometimes he swam in her, but she was too soupy for an invigorating swim. She made her Adam feel sleepy and sticky afterwards, so he would dive into an icy stream that had just jumped off a mountain.
Глава 14 [ править ]
[Шахтёр] напомнил, что все права на полезные ископаемые по всей округе принадлежали железорудной и каменноугольной компании Розуотера, которая приобрела эти права вскоре после Гражданской войны.
— Я никогда в глаза не видел ни одного Розуотера, — сказал он. — Но Розуотер всегда брал верх. Я ходил по Розуотеру. Я копал норы в Розуотере для Розуотера. Я жил в домах Розуотера. Я ел харчи Розуотера. Я выходил на борьбу с Розуотером, кто бы он там ни был, и Розуотер всегда меня разбивал в пух и прах, живого места не оставалось. Спросите здесь любого, и он вам скажет: для них весь мир — это Розуотер.
He pointed out that the mineral rights to the entire county in which they sat were owned by the Rosewater Coal and Iron Company, which had acquired these rights soon after the end of the Civil War.
«I never saw a Rosewater,» he said, «but Rosewater always won. I walked on Rosewater. I dug holes for Rose-water in Rosewater. I lived in Rosewater houses. I ate Rosewater food. I’d fight Rosewater, whatever Rosewater is, and Rosewater would beat me and leave me for dead. You ask people around here and they’ll tell you: this whole world is Rosewater as far as they’re concerned.»
«The story was about another planet. It was a crazy story. They had museums full of paintings all over the place, and the government used a kind of roulette wheel to decide what to put in the museums, and what to throw out.»
[it] had been The Barring-gaffner of Bagnialto, or This Year’s Masterpiece, by Kilgore Trout.
The name of the planet where Trout’s book took place was Bagnialto, and a «Barring-gaffner» there was a government official who spun a wheel of chance once a year. Citizens submitted works of art to the government, and these were given numbers, and then they were assigned cash values according to the Barring-gaffner’s spins of the wheel.
The viewpoint of character of the tale was not the Barring-gaffner, but a humble cobbler named Gooz. Gooz lived alone, and he painted a picture of his cat. It was the only picture he had ever painted. He took it to the Barring-gaffner, who numbered it and put it in a warehouse crammed with works of art.
The painting by Gooz had an unprecedented gush of luck on the wheel. It became worth eighteen thousand lambos, the equivalent of one billion dollars on Earth. The Barring-gaffner awarded Gooz a check for that amount, most of which was taken back at once by the tax collector. The picture was given a place of honor in the National Gallery, and people lined up for miles for a chance to see a painting worth a billion dollars.
There was also a huge bonfire of all the paintings and statues and books and so on which the wheel had said were worthless. And then it was discovered that the wheel was rigged, and the Barring-gaffner committed suicide.
Глава 15 [ править ]
Беспокойная это была страна. Люди вечно метались с места на место. Но частенько кто-нибудь задерживался и воздвигал памятник.
It was a very restless country, with people tearing around all the time. Every so often, somebody would stop to put up a monument.
Их воображение, словно маховое колесо, крутилось по инерции на расшатанном механизме жестокой истины.
Their imaginations insisted that nobody changed much from day to day. Their imaginations were flywheels on the ramshackle machinery of the awful truth.
[Учёные] говорили, что ледниковые периоды все время будут повторяться. Ледники в милю толщиной будут, выражаясь геологически, всё время двигаться и раздвигаться, как шторы на окнах.
They said, too, that ice ages would continue to occur. Mile-thick glaciers would, geologically speaking, continue to go down and up like window blinds.
Траут написал повесть под названием «Сын Джимми Валентайна».
Джимми Валентайн был герой книги, написанной другим писателем, — такой же знаменитый выдуманный герой, как знаменит выдуманный мной Килгор Траут. В той, другой книжке Джимми Валентайн обрабатывал кончики пальцев наждачной бумагой, чтобы они стали сверхчувствительными. Он был взломщиком сейфов.
Килгор Траут придумал сына для Джимми Валентайна и назвал его Ролстон Валентайн. Ролстон Валентайн тоже обрабатывал кончики своих пальцев наждаком. Но он сейфов не взламывал. Он так искусно ласкал женщин, что они тысячами становились его рабынями. Ради него они бросали мужей и любовников, как писал Траут, и Ролстон Валентайн стал президентом США, потому что за него голосовали все женщины.
Trout wrote The Son of Jimmy Valentine.
Jimmy Valentine was a famous made-up person in another writer’s books, just as Kilgore Trout was a famous made-up person in my books. Jimmy Valentine in the other writer’s books sandpapered his fingertips, so they were extrasensitive. He was a safe— cracker.
Kilgore Trout invented a son for Jimmy Valentine, named Ralston Valentine. Ralston Valentine also sandpapered his fingertips. But he wasn’t a safe-cracker. Ralston was so good at touching women the way they wanted to be touched, that tens of thousands of them became his willing slaves. They abandoned their husbands or lovers for him, in Trout’s story, and Ralston Valentine became President of the United States, thanks to the votes of women.
Глава 18 [ править ]
Когда Траут станет совсем глубоким стариком, генеральный секретарь Организации Объединенных Наций доктор Тор Лемберг спросит его: боится ли он будущего? И Траут ответит так:
— Нет, господин секретарь, это от прошлого у меня поджилки трясутся.
As an old, old man, Trout would be asked by Dr. Thor Lembrig, the Secretary-General of the United Nations, if he feared the future. He would give this reply:
«Mr. Secretary-General, it is the past which scares the bejesus out of me.»
Вот какой памятник подошел бы Вейну Гублеру:
Чёрный арестант
Он привыкал
ко всему, к чему
приходилось привыкать
Here would be a good tombstone for Wayne Hoobler when he died:
Black
jailbird
He adapted
to what there
was to adapt to
That drink was for the person who had created all Wayne’s misery to date, who could kill him or make him a millionaire or send him back to prison or do whatever he damn pleased with Wayne. That drink was for me.
В этом коктейль-баре, глядя сквозь темные очки на мною же выдуманный мир, я жевал и перекатывал во рту слово «шизофрения».
Много лет звук и вид этого слова завораживали меня. Мне оно виделось и звучало для меня так, будто человек отфыркивается в завихрении мыльных хлопьев.
Я не знал и до сих пор не знаю наверняка, сидит во мне эта болезнь или нет. Одно я знал и знаю: я создаю для себя невыносимые условия жизни оттого, что не умею сосредоточить внимания на мелочах, которые важны в данную минуту, и отказываюсь верить в то, во что верят мои соседи.
There in the cocktail lounge, peering out through my leaks at a world of my own invention, I mouthed this word: schizophrenia.
The sound and appearance of the word had fascinated me for many years. It sounded and looked to me like a human being sneezing in a blizzard of soap flakes.
I did not and do not know for certain that I have that disease. This much I knew and know: I was making myself hideously uncomfortable by not narrowing my attention to details of life which were immediately important, and by refusing to believe what my neighbors believed.
— Американцы всегда боятся возвращаться домой, — сказал Карабекян. — И позвольте заметить, не без оснований!
— Раньше у них, конечно, были основания бояться, а теперь нет, — сказала Беатриса. — Прошлое перестало быть для них опасным. Я бы сказала каждому американцу, разъезжающему по стране: «Ну, конечно, вы теперь можете возвращаться домой сколько угодно и когда хотите. Любой дом стал просто мотелем».
«Americans are always afraid of coming home,» said Karabekian, «with good reason, may I say.»
«They used to have good reason,» said Beatrice, «but not anymore. The past has been rendered harmless. I would tell any wandering American now, ‘Of course you can go home again, and as often as you please. It’s just a motel.'»
Глава 19 [ править ]
Что это было за яблоко, которое съели Адам и Ева?
Это яблоко было Создателем вселенной.
What was the apple which Eve and Adam ate? It was the Creator of the Universe.
Я не вполне мог управлять созданными мной персонажами. Я мог только приблизительно руководить их движениями — слишком большие это были животные. Приходилось преодолевать инерцию. Я был, конечно, связан с ними, но не то чтобы стальным проводом. Скорее было похоже, что нас связывала изношенная, потерявшая эластичность резиновая передача.
Here was the thing about my control over the characters I created: I could only guide their movements approximately, since they were such big animals. There was inertia to overcome. It wasn’t as though I was connected to them by steel wires. It was more as though I was connected to them by stale rubberbands.
Килгор Траут однажды написал рассказик — диалог между двумя дрожжевыми грибками. Они обсуждали, что следовало бы считать целью их жизни, а сами поглощали сахар и задыхались в собственных экскрементах. И так как их умственный кругозор был весьма ограничен, они так и не догадались, что уже делают шампанское.
Kilgore Trout once wrote a short story which was a dialogue between two pieces of yeast. They were discussing the possible purposes of life as they ate sugar and suf— focated in their own excrement. Because of their limited intelligence, they never came
close to guessing that they were making champagne.
Чем ближе подходило моё пятидесятилетие, тем больше я возмущался и недоумевал, видя, какие идиотские решения принимают мои сограждане. А потом мне вдруг стало их жаль: я понял, что это не их вина, что для них естественно вести себя так безобразно да ещё с такими безобразными последствиями — ведь они изо всех сил старались подражать выдуманным героям всяких книг. Оттого американцы так часто и убивали друг дружку. Это был самый распространенный литературный приём: убийством кончались многие рассказы и романы.
А почему правительство обращалось со многими американцами так, словно их можно было выкинуть из жизни, как бумажные салфетки? Потому что так обычно обращались писатели с персонажами, игравшими второстепенную роль в их книгах.
As I approached my fiftieth birthday, I had become more and more enraged and mystified by the idiot decisions made by my countrymen. And then I had come suddenly to pity them, for I understood how innocent and natural it was for them to behave so abominably, and with such abominable results: They were doing their best to live like people invented in story books. This was the reason Americans shot each other so often: It was a convenient literary device for ending short stories and books.
Why were so many Americans treated by their government as though their lives were as disposable as paper facial tissues? Because that was the way authors customarily treated bit-part players in their made-up tales.
— А может, люди нарочно забираются в такие Богом забытые городишки, как ваш, чтобы никто не мешал им повторять те же остроты, пока светлый Ангел Смерти не заткнет им рот горстью праха.
«Maybe that’s why people found cities in Godforsaken places like this—so they can make the same jokes over and over again, until the Bright Angel of Death stops their mouths with ashes.»
. я когда-то пришел к заключению, что ничего святого ни во мне, ни в других человеческих существах нет и что все мы просто машины, обречённые сталкиваться, сталкиваться и сталкиваться без конца. И, за неимением лучших занятий, мы полюбили эти столкновения. И было во мне не больше святого, чем в «понтиаке», мышеловке или токарном станке.
As for myself: I had come to the conclusion that there was nothing sacred about myself or about any human being, that we were all machines, doomed to collide and collide and collide. For want of anything better to do, we became fans of collisions.
I no more harbored sacredness than did a Pontiac, a mousetrap, or a South Bend Lathe.
Глава 20 [ править ]
В сердцевине каждого, кто читает эту книгу, — тот же неколебимый луч света.
| Как мне кажется, самым подходящим концом любого рассказа о людях, если принять во внимание, что теперь жизнь есть полимер, в который туго запелёнута наша Земля, было бы то самое сокращение, которое я сейчас изображу крупно, — мне оно очень нравится: Роман назывался «Умный кролик». Главным героем книги был кролик, который жил как все дикие кролики, но был умен, как Альберт Эйнштейн или Вильям Шекспир. Между прочим, это была крольчиха. Она была единственной героиней женского пола во всех романах и рассказах Килгора Траута. The novel was The Smart Bunny. The leading character was a rabbit who lived like all the other wild rabbits, but who was as intelligent as Albert Einstein or William Shakespeare. It was a female rabbit. She was the only female leading character in any novel or story by Kilgore Trout. Цветов в номере Килгора Траута хватило бы на похороны любого гангстера-католика. There were enough flowers in Trout’s room for a Catholic gangster’s funeral. «I see a man who is terribly wounded—because he has dared to pass through the fires of truth to the other side, which we have never seen. And then he has come back again—to tell us about the other side.» Глава 21 [ править ]Кстати, все мы были прикреплены к выпуклой поверхности. Наша планета была шаром. И никто не понимал, почему мы с него не скатываемся, хотя все притворялись, что они чего-то соображают. All of us were stuck to the surface of a ball, incidentally. The planet was ball-shaped. Nobody knew why we didn’t fall off, even though everybody pretended to kind of understand it. ПРОЩАЙ, ЧЁРНЫЙ ПОНЕДЕЛЬНИК GOODBYE BLUE MONDAY Сейчас я выскажу одно дикое-дикое предположение. По-моему, Гражданская война на моей родине здорово пришибла победителей-северян, хотя об этом никто никогда и не заикался. Потомки северян, по-моему, до сих пор подавлены своей победой, хотя понятия не имеют почему. А причина в том, что победители в этой войне лишились самой желанной добычи, а именно: рабов. I am going to make a wild guess now: I think that the end of the Civil War in my country frustrated the white people in the North, who won it, in a way which has never been acknowledged before. Their descendants inherited that frustration, I think, without ever knowing what it was. Мечта о чудо-роботах была прервана второй мировой войной. Бывший автомобильный завод Кидслера из фабрики хозяйственных автоматов превратился в военный завод. От «Робо-Мажика» остался только «мозг», программировавший всю машину на разные действия: когда выпускать воду, когда ее выливать, когда простирывать белье, когда полоскать, когда выжимать, когда сушить и так далее. The Robo-Magic dream was interrupted by World War Two. The old Keedsler Automobile Works became an armory instead of an appliance factory. All that survived of the Robo-Magic itself was its brain, which had told the rest of the machine when to let the water in, when to let the water out, when to slosh, when to rinse, when to spin dry, and so on. Главы 22—24 [ править ]«Дорогой сэр, бедный мой сэр, храбрый сэр, — читал он. — Вы — подопытное Существо для Создателя вселенной. Вы — единственное Существо во всей вселенной, обладающее свободной волей. Только вам одному дано право соображать, что делать дальше и зачем. Все другие существа — роботы, машины. «Dear Sir, poor sir, brave sir:» he read, «You are an experiment by the Creator of the Universe. You are the only creature in the entire Universe who has free will. You are the only one who has to figure out what to do next—and why. Everybody else is a robot, a machine. Родители ваши были ссорящимися машинами или постоянно ноющими машинами. Ваша матушка была запрограммирована вечно ругательски ругать вашего отца за то, что он — плохозарабатывающая машина. А ваш отец был запрограммирован ругать её за то, что она — плохохозяйствующая машина. И ещё они были запрограммированы ругать друг друга за то, что они оба — плохолюбящие машины. А мне кажется, что в американских романах, если они правдивы, и герои и героини должны искать не отца, а мать. И это никого смущать не должно. Потому что это правда. It seems to me that really truthful American novels would have the heroes and heroines alike looking for mothers instead. This needn’t be embarrassing. It’s simply rue. Эпилог [ править ]— Мистер Траут. Килгор, — сказал я. — У меня в руке символ целостности, гармонии и плодородия. Этот символ по-восточному прост, но мы с вами американцы, Килгор, а не китайцы. Мы, американцы, всегда требуем, чтобы наши символы были ярко окрашены, трехмерны и сочны. Больше всего мы жаждем символов, не отравленных великими грехами нашей нации — работорговлей, геноцидом и преступной небрежностью или глупым чванством, жаждой наживы и жульничеством. Взгляните на меня, мистер Траут, — сказал я, терпеливо ожидая. — Килгор. «Mr. Trout— Kilgore—» I said, «I hold in my hand a symbol of wholeness and harmony and nourishment. It is Oriental in its simplicity, but we are Americans, Kilgore, and not Chinamen. We Americans require symbols which are richly colored and three— dimensional and juicy. Most of all, we hunger for symbols which have not been poisoned by great sins our nation has committed, such as slavery and genocide and criminal neglect, or by tinhorn commercial greed and cunning. Перевод [ править ]Рита Райт-Ковалёва, 1975 (с незначительными уточнениями) О романе [ править ]. очень унылая куча страниц, неряшливо написанная, попахивающая незрелой философией, задыхающаяся в собственном остроумии. . very sad pile of pages sloppily written, reeks of sophomoric philosophy, strangles on its own cuteness. [1] [2]  Привет, друзья! Сегодня я хочу рассказать вам о волшебных  Привет, друзья! Сегодня я хочу рассказать вам об очень  Привет, маленькие строители! Сегодня я расскажу вам |
