дескриптивная методика содержится в известном учебном пособии введение в дескриптивную лингвистику

В. М. Алпатов ИСТОРИЯ ЛИНГВИСТИЧЕСКИХ УЧЕНИЙ

В. М. Алпатов ИСТОРИЯ ЛИНГВИСТИЧЕСКИХ УЧЕНИЙ

Дескриптивизм 205 оставило после себя столько фонологических и грамматических описаний языков мира, как дескриптивизм. Вместе с накоплением конкретного материала шлифовалась и дескриптивная методика, достигшая законченности к 50-м гг. Популярное и в то же время детальное и научно разработанное описание этой методики содержится в известном учебном пособии Г. Глисона «Введение в дескриптивную лингвистику», переведенном на русский язык. Книга Г. Глисона содержит как бы усредненный вариант дескриптивизма, очищенный от индивидуальных вариаций и концепционных различий. Однако дескриптивизм был далеко не однородным течением. Шли интенсивные споры, обычно по очень конкретным вопросам вроде признания или непризнания разрывных морфем. Однако за этими спорами часто стояли достаточно серьезные методологические расхождения. Некоторые из конфликтов в лагере дескриптивизма получили в научной литературе название спора сторонников «божьей правды» и «фокусапокуса». Для одних сохраняло значимость представление о том, что лингвистическая теория должна как-то соответствовать тем реальным процессам, которые мы не можем прямо наблюдать (так, несомненно, считал и Л. Блумфилд, говоря о стимулах и реакциях). Сторонники «божьей правды» хотя и старались не навлекать на себя обвинений в ментализме (это было бранное слово для всех дескриптивистов), но так или иначе (что особенно было заметно при трактовке явлений английского языка) стремились не отходить слишком далеко от лингвистической интуиции. Сторонники же «фокуса-покуса» исходили лишь из стройности и последовательности теории (ср. концепцию глоссематиков) и предлагали логически безупречные, но интуитивно неприемлемые решения. В целом в послеблумфилдовском дескриптивизме выделились два основных течения. Более умеренные дескриптивисты (Ч. Хоккетт, Ю. Найда и др.) не отказывались от значения и пытались как-то совместить идеи дескриптивизма и этнолингвистики. Более же последовательные блумфилдианцы довели дескриптивную концепцию до логического завершения. К этому направлению примыкали Б. Блок (известный как теоретик фонологии и японист), Дж. Л. Трейгер (Трейджер) и др., в его рамках начинал свою деятельность и Н. Хомский. Крупнейший представитель этого течения — Зелик Харрис (Хэррис), родившийся в 1909 г. в России (умер в 1992 г.). Свою точку зрения он в последовательном виде изложил в книге «Метод в структуральной лингвистике», вышедшей первым изданием в 1948 г. Эта сыгравшая большую роль в развитии дескриптивизма книга, к сожалению, полностью так и не издана порусски, однако важные ее фрагменты включены в хрестоматию В. А. Звегинцева. По сравнению с Л. Блумфилдом 3. Харрис в еще большей степени стремится ограничить и сузить проблематику лингвистики. Его уже не интересуют ни психология даже в бихевиористском ее варианте, ни сти-

206 В. М. Алпатов мулы и реакции. Он, правда, посвящает целую главу книги перечислению того, с чем связаны языковые явления, но, признавая функционирование языка в обществе, его связь с психологией, наличие у языка эстетической функции и т. д., 3. Харрис делает это лишь для того, чтобы определить рамки лингвистических задач. Языковед изучает лишь повторяющиеся свойства речевых отрезков, а все остальное изучают антропологи, психологи, литературоведы и т. д., хотя и они имеют дело с языком. Свойственная структурализму тенденция ограничиться ответом на вопрос «Как устроен язык» достигла у 3. Харриса крайнего завершения. 3. Харрис последовательно исходит из позиции внешнего наблюдателя. Цель лингвиста, как он сам пишет, состоит в том, чтобы выявить в наблюдении определенные регулярности, которые «могут состоять из корреляций между различными видами явлений. или же. могут отмечать повторяемость „тождественных» частей в пределах каждого из видов явлений». По его словам, «дескриптивная лингвистика (в терминологическом смысле) есть особая область исследования, имеющего дело не с речевой деятельностью в целом, но с регулярностями определенных признаков речи». Среди этих регулярностей особо выделяется упомянутая выше «повторяемость тождественных частей», то есть дистрибуция. Дистрибуция играла важную роль и у Л. Блумфилда, но у 3. Харриса это понятие приобретает глобальный характер; иные регулярности, в частности «корреляции между звуковой последовательностью и социальной ситуацией или значением», хотя и упоминаются, но выводятся за рамки интересов дескриптивиста. 3. Харрис заявляет: «Главной целью исследования в дескриптивной лингвистике, а вместе с тем и единственное отношение, которое будет рассматриваться в настоящей работе, есть отношение порядка расположения (аранжировка) или распределения (дистрибуция) в процессе речи отдельных ее частей или признаков относительно друг друга». Сужение лингвистической проблематики достигло здесь предела. 3. Харрис исходил из того, что процедура выделения и классификации повторяющихся относительно друг друга частей высказывания универсальна и может применяться в отношении каких угодно единиц. Реально у него речь идет о двух видах анализа — фонологическом и морфологическом, различие между которыми чисто количественное: «Во всех описанных языках существует гораздо больше дифференциальных морфологических элементов, чем дифференциальных фонологических элементов»; кроме того, 3. Харрис признавал практическое удобство традиционного порядка описания: сначала фонологический анализ, потом морфологический, использующий результаты фонологического; однако, как будет сказано ниже, он не считал такой порядок принципиальным. Объектом лингвистического исследования, согласно 3. Харрису, служит множество «единичных и законченных высказываний»; под выска-

Источник

Дескриптивная методика содержится в известном учебном пособии введение в дескриптивную лингвистику

К «теории менталистов» Л. Блумфилд относил большинство тради­ционных концепций языка. Она «исходит из того, что вариативность че­ловеческого поведения объясняется вмешательством какого-то нефизи­ческого фактора — духа или воли или рассудка, наличествующего у каж­дого человека». Прежде всего под менталистскими понимались концеп­ции, основанные либо на «духе народа», либо на индивидуальной или коллективной психологии.

Механистическая же теория, как ее понимает Л. Блумфилд, оцени­вает поступки людей по тем же законам, по которым это делает физика или химия; разница — лишь количественная: «человеческое тело — это очень сложная система». Здесь Л. Блумфилд до какой-то степени возрождал подход, предлагавшийся более чем за полвека до него А. Шлей-хером, но затем вытесненный психологическими концепциями.

С позиций этой теории Л. Блумфилд рассматривает как психологию языка, которой все-таки он уделяет место в своей книге, так и собственно лингвистику. Психологию языка он сводит лишь к изучению поведения говорящих и слушающих и к исследованию речевых расстройств (афазий); все это позволяет судить о «черном ящике», который представляет собой речевая психика человека. Безусловно, исследование афазии, как уже гово­рилось в начале данного курса, может много дать для понимания психолинг­вистического механизма человека. Однако полный отказ от интроспекции, самонаблюдения сильно сужал возможности изучения этого механизма.

Применительно же к собственно лингвистике механистическая теория вела к последовательно системоцентричному рассмотрению языка, преиму­щественному вниманию к выработке процедурных методик и к сосредото­чению на формальных проблемах. Если для европейского структурализма противопоставление языка и речи задается изначально и лингвист последо­вательно отвлекается от всего чисто речевого, то для Л. Блумфилда и других дескриптивистов даже в общей теории было невозможно отвлечься от реаль­ных процедур, с которыми сталкивается лингвист. Согласно Л. Блумфилду, язык — это «совокупность высказываний, которые могут быть сделаны в данной языковой группе», а основной объект лингвистического исследова­ния — речевой отрезок, данный в высказывании. Это давало возможность противникам дескриптивизма заявлять, что Л. Блумфилд и его последова­тели изучали не язык, а речь. Это, однако, было не так: дескриптивисты, отталкиваясь от речи как единственной наблюдаемой реальности, с помощью выработанных ими процедур извлекали из речи некоторые постоянные ха­рактеристики, относящиеся к языку.

Л. Блумфилд в отличие от некоторых его последователей не отрицал языковое значение и подчеркивал важность его изучения: «Изучение зву­ков речи в отрыве от значения — абстракция; в действительности звуки речи используются в качестве сигналов». Однако он подчеркивал неразра­ботанность семантики на современном уровне развития науки: «Наше знание о мире, в котором мы живем, настолько несовершенно, что мы лишь в редких случаях можем точно сформулировать значение какой-либо «языковой формы»»; «Определение значений является. уязвимым мес­том в науке о языке и останется таковым до тех пор, пока человеческие

познания не сделают огромного шага вперед по сравнению с современным их состоянием». Дескриптивная методика могла предлагать лишь косвен­ные способы исследования языковых значений в основном через изучение языкового поведения информанта, прежде всего через возможность пере­фразирования и объявления равнозначными тех или иных отрезков тек­ста. В остальном же глава книги «Язык», посвященная значению, повто­ряет семантические исследования младограмматиков, преимущественно связанные с описанием исторических изменений значения, и не слишком отличается от соответствующих разделов книги Г. Пауля.

В то же время Л. Блумфилд в качестве «основного постулата» линг­вистики принимал следующее положение: «В определенных коллективах (языковых коллективах) некоторые речевые высказывания сходны по форме и значению». Однако значение не поддавалось прямому исследованию, хотя заявления информанта о том, имеют ли одно значение или нет те или иные отрезки текста, составляли в разработанных Л. Блумфилдом процедурах необходимое условие работы лингвиста. Главная же часть работы деск-риптивиста заключалась в анализе формы. Лингвист, изучая высказыва­ния, замечает, что те или иные его отрезки «сходны по форме», а инфор­мант подсказывает, что они также и «сходны по значению». Эти единицы могут иметь собственное значение (морфемы, слова), но могут использо­ваться лишь как компоненты значимых единиц (фонемы), однако общие принципы их выделения и описания однотипны. Две основные процедуры, которые начали разрабатываться еще Ф. Боасом, но впервые достаточно строго и детально были рассмотрены в книге Л. Блумфилда, — это сегмен­тация высказывания на единицы и выявление окружения тех или иных единиц, их сочетаемости с другими единицами, то есть изучение их дист­рибуции. Понятие дистрибуции стало одним из важнейших в дескрип­тивной лингвистике.

Аналогичные процедуры разрабатывались и в статье Л. Блумфил­да «Ряд постулатов для науки о языке». Здесь автор сделал попытку представить основные понятия лингвистики (как правило, существо­вавшие до него и в значительной части восходившие к европейской традиции) в виде набора постулатов (гипотез и аксиом), из которых выводится все остальное. Такой метод, основанный на влиятельной в то время математической концепции Д. Гильберта, уже рассматривался выше в связи с теорией К. Бюлера. Однако если последний обходится лишь четырьмя общими аксиомами, то Л. Блумфилд стремится к более детальному выяснению достаточно большого количества понятий и явле­ний. При этом его тринадцать постепенно вводимых гипотез дополняют­ся множеством определений тех или иных лингвистических терминов, следующих, как ему кажется, из данного набора гипотез и других опре­делений. Некоторые из гипотез и определений выглядят достаточно наив­но и отражают стремление автора к квазиточности, см., например: «То, что сходно, называется тождественным. То, что не сходно, — различно».

В то же время на основе системы гипотез и определений выделяются опре­деления языка, формы, значения и ряда лингвистических единиц: фонемы, морфемы, слова, словосочетания, предложения и т. д. Логическая безупреч­ность предлагаемой системы достаточно спорна, но эта система интересна в двух отношениях. Во-первых, это попытка последовательно подойти к языку на основе выдвинутых тем же автором несколько позже принци­пов механистической теории (подобный подход вполне естествен для фи­зики, химии и т. д.). Во-вторых, за системой постулатов стоят определен­ная лингвистическая концепция и определенное понимание тех или иных лингвистических явлений. В статье содержится, хотя и в очень кратком виде, достаточно строгая и последовательная по меркам того времени кон­цепция фонемы, морфемы, слова, частей речи, чередований и пр. В боль­шинстве случаев эта концепция более развернуто описывается в книге «Язык». Упомянем лишь один круг вопросов, связанный с морфемой и словом.

Понятие морфемы, введенное в лингвистику И. А. Бодуэном де Курте­нэ, стало у Л. Блумфилда, как и в дальнейшем у его последователей, одним из центральных мест в системе языка. Если традиционно корни и аффиксы рассматривались как части слова и, следовательно, единицы, определяемые через слово (хотя такой подход уже у И. А. Бодуэна де Куртенэ был пере­смотрен), то Л. Блумфилд определяет морфему и слово независимо друг от друга, через первичное понятие формы (под формой понимаются любые по­вторяющиеся звуковые отрезки, обладающие значением): морфема — мини­мальная форма, слово — минимальная свободная форма, то есть минимальная форма, способная быть высказыванием. Отметим и вводимое одновременно Л. Блумфилдом понятие семемы — минимальной единицы значения, соот­ветствующей морфеме; однако в связи с подчиненной ролью семантики в дескриптивизме это понятие не стало после Л. Блумфилда столь важным, как понятие морфемы.

Подход к определению морфемы, предложенный Л. Блумфилдом, от­крыл путь для способа описания, который еще отсутствует у него, но позднее получил широкое распространение в дескриптивизме. В соответствии с ним морфология превращается в морфемику. Если традиционная морфология шла от слова как от психологически наиболее значимой единицы, то деск­риптивная морфология шла от морфемы. При этом, во-первых, последова­тельно соблюдалось движение в одну сторону — от меньших единиц к их последовательностям, принятое и в фонологии; во-вторых, морфема в смыс­ле Л. Блумфилда (впрочем, также восходящем к И. А. Бодуэну де Курте­нэ) оказывалась достаточно четко определимой и универсальной для лю­бого языка (по крайней мере, если включить в процедуру выделения морфем заключение информанта о том, что имеет значение, а что не имеет).

С выделением же слова трудностей было значительно больше. Оп­ределение Л. Блумфилда, гораздо более четкое и однозначное, чем тради­ционные квазиопределения слова, оказывалось слишком расходящимся с традицией и с интуицией, все-таки неосознанно продолжавшей воздей­ствовать на лингвистов. С одной стороны, см. вышеприведенный пример

Ф. Боаса об окончании прошедшего времени в английском языке, способ­ном образовать высказывание, но явно не слово. С другой стороны, в качестве полноценных высказываний не могут выступать в том же язы­ке артикли, часть предлогов и т. д. Характерна непоследовательность Л. Блумфилда: в соответствии с определением, сохраняемым и в книге «Язык», английские артикли и предлоги — не свободные формы и, следо­вательно, не слова, но везде, где в книге речь идет об английском языке, автор принимает традиционное представление о слове, отраженное в ор­фографии. Хотя ряд дескриптивистов разрабатывали процедуры выделе­ния слова в тексте, но в целом эта единица с неопределенными свойства­ми оказывалась у них на заднем плане, а ее психолингвистическое значение не могло служить для них аргументом в пользу ее выделения. Некото­рые дескриптивисты даже вообще стремились обойтись без слова, огра­ничивая задачи морфологии проблемами сегментации, дистрибуции и классификации морфем, от которых можно дальше переходить прямо к предложению. Такие идеи, однако, больше проявлялись в теоретических работах, а в описаниях конкретных языков, выполненных с дескриптиви-стских позиций, почти всегда слова все же выделялись.

Хотя дескриптивные процедуры включали в себя и классификации выделенных единиц, все же у Л. Блумфилда и у большинства его после­дователей изучение синтагматики преобладало над изучением парадиг­матики. Несмотря на включение в свою теорию метода постулатов, бе­зусловно дедуктивного, он склонен был считать: «Единственными плодотворными обобщениями являются обобщения индуктивные»; здесь он сближался с младограмматиками. А ограничение обобщений индук­тивными вело к преимущественному вниманию к синтагматике, более доступной непосредственному наблюдению, чем парадигматика. Индук­тивный подход приводил Л. Блумфилда и к скепсису по отношению к проблеме лингвистических универсалий: «Явления, которые мы считаем универсальными, могут отсутствовать в первом же новом языке, с кото­рым мы столкнемся. Когда в нашем распоряжении будут исчерпываю­щие сведения о многих языках, мы сможем снова вернуться к проблемам общей грамматики. но подобная работа, когда мы к ней обратимся, бу­дет не спекулятивной, а индуктивной». Здесь Л. Блумфилд следовал за Ф. Боасом, считая, что главное — не втискивать языки в схемы, вырабо­танные на европейском материале; меньшее зло — описывать языки в несоизмеримых категориях, пусть даже в дальнейшем какое-то приведе­ние этих категорий к общему знаменателю и будет возможно. Един­ственная универсалия, с точки зрения Л. Блумфилда и его последовате­лей, — методика лингвистического анализа, набор общих процедур, в частности дистрибуционный анализ.

Идеи дескриптивизма получили значительное развитие в амери­канской лингвистике на протяжении более чем четверти века, в довоен­ные и послевоенные годы. Разрабатывались как общие вопросы, так и конкретные описания языков. Ни одно направление структурализма не оставило после себя столько фонологических и грамматических описа­ний языков мира, как дескриптивизм. Вместе с накоплением конкретно­го материала шлифовалась и дескриптивная методика, достигшая закон­ченности к 50-м гг. Популярное и в то же время детальное и научно разработанное описание этой методики содержится в известном учеб­ном пособии Г. Глисона «Введение в дескриптивную лингвистику», пере­веденном на русский язык.

Книга Г. Глисона содержит как бы усредненный вариант дескрип-тивизма, очищенный от индивидуальных вариаций и концепционных различий. Однако дескриптивизм был далеко не однородным течением. Шли интенсивные споры, обычно по очень конкретным вопросам вроде признания или непризнания разрывных морфем. Однако за этими спора­ми часто стояли достаточно серьезные методологические расхождения. Некоторые из конфликтов в лагере дескриптивизма получили в научной литературе название спора сторонников «божьей правды» и «фокуса-покуса». Для одних сохраняло значимость представление о том, что лин­гвистическая теория должна как-то соответствовать тем реальным про­цессам, которые мы не можем прямо наблюдать (так, несомненно, считал и Л. Блумфилд, говоря о стимулах и реакциях). Сторонники «божьей правды» хотя и старались не навлекать на себя обвинений в ментализме (это было бранное слово для всех дескриптивистов), но так или иначе (что особенно было заметно при трактовке явлений английского языка) стре­мились не отходить слишком далеко от лингвистической интуиции. Сторонники же «фокуса-покуса» исходили лишь из стройности и после­довательности теории (ср. концепцию глоссематиков) и предлагали ло­гически безупречные, но интуитивно неприемлемые решения.

В целом в послеблумфилдовском дескриптивизме выделились два основных течения. Более умеренные дескриптивисты (Ч. Хоккетт, Ю. Найда и др.) не отказывались от значения и пытались как-то совмес­тить идеи дескриптивизма и этнолингвистики. Более же последователь­ные блумфилдианцы довели дескриптивную концепцию до логического завершения. К этому направлению примыкали Б. Блок (известный как теоретик фонологии и японист), Дж. Л. Трейгер (Трейджер) и др., в его рамках начинал свою деятельность и Н. Хомский. Крупнейший предста­витель этого течения — Зелик Харрис (Хэррис), родившийся в 1909 г. в России (умер в 1992 г.). Свою точку зрения он в последовательном виде изложил в книге «Метод в структуральной лингвистике», вышедшей первым изданием в 1948 г. Эта сыгравшая большую роль в развитии дескриптивизма книга, к сожалению, полностью так и не издана по-русски, однако важные ее фрагменты включены в хрестоматию В. А. Звегинцева.

По сравнению с Л. Блумфилдом 3. Харрис в еще большей степени стремится ограничить и сузить проблематику лингвистики. Его уже не интересуют ни психология даже в бихевиористском ее варианте, ни сти­мулы и реакции. Он, правда, посвящает целую главу книги перечислению того, с чем связаны языковые явления, но, признавая функционирование языка в обществе, его связь с психологией, наличие у языка эстетической функции и т. д., 3. Харрис делает это лишь для того, чтобы определить рамки лингвистических задач. Языковед изучает лишь повторяющиеся свойства речевых отрезков, а все остальное изучают антропологи, психоло­ги, литературоведы и т. д., хотя и они имеют дело с языком. Свойственная структурализму тенденция ограничиться ответом на вопрос «Как устроен язык?» достигла у 3. Харриса крайнего завершения.

3. Харрис последовательно исходит из позиции внешнего наблюда­теля. Цель лингвиста, как он сам пишет, состоит в том, чтобы выявить в наблюдении определенные регулярности, которые «могут состоять из корреляций между различными видами явлений. или же. могут от­мечать повторяемость „тождественных» частей в пределах каждого из видов явлений». По его словам, «дескриптивная лингвистика (в терми­нологическом смысле) есть особая область исследования, имеющего дело не с речевой деятельностью в целом, но с регулярностями определенных признаков речи». Среди этих регулярностей особо выделяется упомя­нутая выше «повторяемость тождественных частей», то есть дистрибу­ция. Дистрибуция играла важную роль и у Л. Блумфилда, но у 3. Хар­риса это понятие приобретает глобальный характер; иные регулярности, в частности «корреляции между звуковой последовательностью и со­циальной ситуацией или значением», хотя и упоминаются, но выводят­ся за рамки интересов дескриптивиста. 3. Харрис заявляет: «Главной целью исследования в дескриптивной лингвистике, а вместе с тем и единственное отношение, которое будет рассматриваться в настоящей работе, есть отношение порядка расположения (аранжировка) или рас­пределения (дистрибуция) в процессе речи отдельных ее частей или признаков относительно друг друга». Сужение лингвистической проб­лематики достигло здесь предела.

3. Харрис исходил из того, что процедура выделения и классифи­кации повторяющихся относительно друг друга частей высказывания универсальна и может применяться в отношении каких угодно единиц. Реально у него речь идет о двух видах анализа — фонологическом и морфологическом, различие между которыми чисто количественное: «Во всех описанных языках существует гораздо больше дифференци­альных морфологических элементов, чем дифференциальных фоноло­гических элементов»; кроме того, 3. Харрис признавал практическое удобство традиционного порядка описания: сначала фонологический анализ, потом морфологический, использующий результаты фонологи­ческого; однако, как будет сказано ниже, он не считал такой порядок принципиальным.

Объектом лингвистического исследования, согласно 3. Харрису, слу­жит множество «единичных и законченных высказываний»; под выска­зыванием понимается «отрезок речи определенного лица, ограниченный с обеих сторон паузами». Здесь важно, что американский лингвист исходит из речи «определенного лица». Если структуралисты, для которых важ­ную роль играло представление об объективном существовании языка (Ф. де Соссюр, А. Гардинер, Е. Д. Поливанов и др.), рассматривали его как коллективное явление, то 3. Харрис, видя в наблюдаемых звуковых коле­баниях единственную реальность, закономерно возвращался на новом уровне к младограмматическим представлениям о том, что коллективный язык — лишь абстракция лингвиста, отвлекающегося от слишком незначитель­ных различий между индивидуальными языками. 3. Харрис идет здесь еще дальше младограмматиков и отмечает наличие у одного и того же носителя нескольких языков, именуемых стилями. Различия стилей «обыч­но носят дистрибуционный характер, поскольку формы различных стилей, как правило, не соседствуют друг с другом». Лингвист имеет право отвле­каться от стилевых различий, так же как и от слишком малых — разли­чий между индивидуальными языками, но в идеале это может происхо­дить лишь после того, как все языки и стили описаны.

Идеальная процедура в фонологии или морфологии представляется 3. Харрису следующим образом. Лингвист, наблюдая высказывания ин­дивидуального носителя языка, выделяет лингвистические элементы, то есть повторяющиеся и в той или иной степени цельные части высказыва­ния. Затем выделяется окружение, или позиция, каждого элемента, кото­рое состоит из соседствующих с ним элементов. После этого определяется дистрибуция элемента, которая есть «совокупность всех окружений эле­мента, в которых он встречается». На основе изучения дистрибуции мы можем, согласно 3. Харрису, отличить фонемы или морфемы от неязыко­вых элементов вроде кашля: фонемы и морфемы обладают определенной дистрибуцией, а кашель — нет. Зная дистрибуцию элементов, мы можем затем провести операцию их отождествления: элементы с абсолютно иден­тичной или, наоборот, полностью не совпадающей (дополнительной) дист­рибуцией можно отождествить между собой, а элементы с частично совпа­дающей дистрибуцией не отождествляются (ср. похожую процедуру отождествления фонем у Н. Трубецкого).

Однако в отличие от подхода Н. Трубецкого такая процедура не предполагает обращения к значению. По мнению 3. Харриса, значе­ние элементов языка хотя и существует, но не нужно для дистрибуци-онного анализа и для лингвистики вообще. Он писал: «Могут возник­нуть возражения против того, что при определении элементов принимается во внимание также и значение, поскольку, например, при появлении звуков (или звуковых элементов) х и у в идентичном окружении они соотносятся с разными фонемами, если образование, содержащее их, составляет различные морфемы. Однако это различие х и у на основе значения есть различие, которое делают лингвисты, слепые к дистрибуционным различиям. Если мы знаем, что х и у не полностью повторяют друг друга, мы установим, что они различаются и по дистрибуции (а отсюда — и по «значению»). Можно предполо­жить, что любые две морфемы А и В, имеющие разные значения, раз­личаются тем или иным образом и в отношении дистрибуции: суще­ствуют два окружения, в которых одна употребляется, а другая нет. Отсюда следует, что фонемы или звуковые элементы, встречающиеся в А, но не в В, различаются по дистрибуции в известной мере от тех, которые встречаются в В, но не в А». То есть значение вообще избыточ­ная категория, и изучение его — дело антрополога или литературове­да, но не лингвиста. Результатом таких идей был дешифровочный под­ход к изучению языка, получивший развитие в работах ряда дескриптивистов.

Однако и 3. Харрис вынужден был признать, что реальная дистрибу­ция любого элемента слишком обширна и многообразна. Даже в фоноло­гии учет всех окружений фонемы — не простая задача, а в морфологии подсчет дистрибуции морфем оказался невозможным (поэтому в деск­риптивной морфологии встала проблема выделения из моря всевозмож­ных окружений действительно значимых, так называемых диагностичес­ких, контекстов). «Техническим» средством, позволяющим обойти эти препятствия в реальном исследовании, стало обращение к информанту. По этому поводу 3. Харрис пишет: «Привлекая критерий реакции слуша­теля, мы тем самым начинаем ориентироваться на «значение», обычно требуемое лингвистами. Нечто подобное, видимо, неизбежно, во всяком случае на данной ступени развития лингвистики; в дополнение к данным о звуках мы обращаемся к данным о реакции слушающего. Впрочем, дан­ные о восприятии слушающим высказывания или части высказывания как повторения ранее произносившегося контролировать легче, чем дан­ные о значении».

Таким образом, 3. Харрис пытался изгнать всякий субъективизм из лингвистического анализа, считая, во-первых, что доступный внешне­му наблюдению диалог лингвиста с информантом — нечто «легче конт­ролируемое» и, следовательно, более объективное, чем анализ значения самим лингвистом; во-вторых, что в будущем, когда лингвисты научат­ся выделять все дистрибуции каждого элемента, можно будет обойтись и без вопросов к информанту. При этом не учитывалось, что на деле происходит просто подмена одной деятельности другой: интуиция и интроспекция при неизбежном обращении к значению передоверяются информанту, а лингвист лишь освобождается от некоторых этапов рабо­ты. То, что казалось 3. Харрису и другим крайним дескриптивистам лишь сокращением времени и вынужденным пока что несовершен­ством метода, оказалось едва ли не самой принципиально важной час­тью лингвистического исследования. Технические сложности, связан­ные с перебором контекстов, могли бы быть преодолены с развитием компьютеризации, но осуществить чисто дешифровочное, не связанное с обращением к интуиции информанта описание какого-либо конкрет­ного языка не удалось ни одному дескриптивисту.

Также лишь соображениями простоты 3. Харрис объяснял целе­сообразность стандартного для дескриптивистов порядка: сначала фо­нологический анализ, затем морфологический: «Так же как мы мо­жем переходить от морфем к фонемам, так мы можем — и притом с большей простотой — переходить от фонем к морфемам». Он вполне допускал возможность разделения текста на части, соответствующие целым морфемам, лишь на основе учета их дистрибуции, а затем уже членения их на фонемы. Ясно, что такой подход был еще менее реа­листичен, чем более обычный для дескриптивистов обратный путь.

Подход, доведенный до логического завершения 3. Харрисом, сужал задачи лингвистики до таких узких пределов, в каких реально нельзя было работать; возможность на практике писать дескриптивные грамма­тики конкретных языков достигалась лишь за счет неявного отказа от некоторых слишком жестких ограничений. Однако это не значит, что дескриптивистский подход ничего не дал науке. Именно крайнее суже­ние проблематики дало возможность сосредоточиться на том, что остава­лось согласно дескриптивистским канонам в пределах лингвистики. На другом уровне и применительно к другим областям науки о языке дес-криптивисты оказались в этом отношении близки к младограмматикам, также сильно сужавшим объект изучения. Как и младограмматики, дес-криптивисты, не внеся многого в лингвистическую теорию, значительно развили методику лингвистической работы. Исходя из нереалистичного допущения, они показали, что может сделать лингвистика при таком ограничении. Процедурный подход к языку, критерии сегментации тек­ста, дистрибуционный анализ, отождествление единиц на основе дистри­буции — все это либо уточняло и формулировало в явном виде ту мето­дику, которая существовала неосознанно со времен александрийцев, либо давало основу для принятия решений там, где интуиция не дает ответа. При выработке методов описания дескриптивисты активно начали при­менять математические методы. Такая методика давала, как и компара­тивная методика у младограмматиков, возможность проверять получае­мые лингвистом в области синхронной фонологии и морфологии результаты, сравнивать те или иные описания. И даже такой резкий критик дескриптивизма, как Н. Хомский, не мог отрицать значимости дистрибуционных методов, выработанных дескриптивистами. Нельзя не отметить и того, что дескриптивная лингвистика активно занималась применением своей методики к изучению многих языков, в том числе ранее не описанных; дескриптивисты стали авторами большого числа книг и статей — по значительному числу языков мира.

В то же время господство дескриптивизма в американской линг­вистике (как и столь же несомненное господство младограмматизма в европейской науке в соответствующий период) закончилось резкой кри­тикой его методологических основ и резкой сменой научной парадиг­мы. Произошло это в 60-е гг. после выступления Н. Хомского и его последователей, которые показали неспособность дескриптивизма от­ветить на многие теоретические и практические вопросы. Очень быст­ро, уже ко второй половине 60-х гг., дескриптивизм полностью усту­пил в США свои позиции генеративизму, хотя многие выработанные в его рамках методические приемы не утратили своего значения и сейчас.

Арутюнова Н.Д., Климов Г. А., Кубрякова Е. С. Дескриптивизм // Основные

направления структурализма. М., 1964. Глисон Г. Введение в дескриптивную лингвистику. М., 1959.

Развитие лингвистики в США в 20—30-е гг. далеко не исчерпыва­лось дескриптивизмом. Другим важным направлением была так на­зываемая этнолингвистика, крупнейшим представителем которой был Эдвард Сепир (1884—1939).

Э. Сепир родился в Германии, но, когда ему было пять лет, его семья переселилась в США. Он был учеником Ф. Боаса и со студенче­ских лет занимался полевым исследованием индейских языков. В 1910—1925 гг. он работал в Оттаве, столице Канады, где им была напи­сана самая известная книга «Язык» (1921). После возвращения в США он был профессором в Чикагском, а затем в Йельском университете. Им было подготовлено много учеников.

Э. Сепир был ученым очень широкого профиля. Если его совре-менники-дескриптивисты, как и многие другие структуралисты, стара­лись жестко ограничивать свою деятельность проблематикой внутрен­ней лингвистики, то ему был свойствен совсем иной подход. Как пишет А. Е. Кибрик в предисловии к изданию трудов ученого, «большую часть своей академической карьеры Сепир занимал должности по отделению антропологии, и это наложило особый отпечаток на все его научное ми­ровоззрение. Но главным делом его жизни был, несомненно, язык. Та­кая двойственность научной деятельности Сепира обернулась в конеч­ном счете великим благом, потому что это позволило ему избежать распространенного соблазна профессионального изоляционизма, сохра­няло в нем способность и готовность к интегральному взгляду на при­роду языка, который как объективная данность существует не сам для себя, а в сокровенной связи со всеми проявлениями человеческого духа. Открытый, незашоренный взгляд Сепира на язык естественно приводил его к размышлениям, сближавшим его концепцию с идеями, находящи­мися на стыке смежных наук о человеке — этнологии, психологии, со­циологии, психиатрии, фольклористики, теории религии». Такой широ­кий подход к предмету исследований выделял ученого не только среди американских лингвистов, но вообще среди языковедов его эпохи. Даже систематически выходившие за пределы внутренней лингвистики праж­цы не занимались столь разнообразным кругом проблем.

Среди многочисленных работ Э. Сепира мы видим исследования по общему языкознанию, по описанию индейских языков, по компара­тивистике, психолингвистике, социолингвистике, культурологии и др. Безусловно, он был ученым энциклопедического типа, достаточно ред­кого в эпоху, когда все более преобладала узкая специализация. Ему принадлежит до сих пор сохраняющая свое значение генетическая клас­сификация языков Северной Америки. Одним из первых он разрабаты­вал методику полевых исследований. Весьма интересная его работа «Речь как черта личности» посвящена проблеме, до сих пор не получившей в лингвистике должного освещения, — выяснению того, как отражается в языке индивидуальные особенности человеческой личности. Ряд его публикаций выходит за пределы лингвистики и посвящен общим проб­лемам культуры, человеческого поведения и т. д. Представление о Э. Се­пире как ученом дает изданный в 1993 г. в Москве сборник его сочине­ний «Избранные труды по языкознанию и культурологии». В сборник входит и его книга «Язык», в 1934 г. уже издававшаяся в русском переводе.

Книга «Язык» рассчитана на достаточно широкого читателя. Она сочетает в себе популярность и доходчивость изложения с высоким научным уровнем, в ней просто говорится о серьезном. В этом отноше­нии книга Э. Сепира сходна с появившейся одновременно с ней книгой Ж. Вандриеса, однако теоретические взгляды двух лингвистов доста­точно различны. Если у Ж. Вандриеса еще многое принадлежит XIX в., то книга Э. Сепира отражает уже следующий этап развития науки.

В книге Э. Сепира «Язык» рассматриваются самые различные во­просы внутренней и внешней, синхронной и диахронной лингвистики. Наряду с рассмотрением языковых структур большое место уделено та­ким проблемам, как язык и культура, язык и литература, специальная глава посвящена языковым контактам. Важна для Э. Сепира почти пе­реставшая к тому времени интересовать лингвистов проИсточник