Карпов, «Меня зовут Иваном», какое краткое содержание рассказа?
Карпов, «Меня зовут Иваном», о чем рассказ?
Молодого старшего лейтенанта Гальцева, временно исполняющего обязанности командирабатальона, разбудили среди ночи. Возле берега задержан мальчишка лет двенадцати, весьмокрый и дрожащий от холода. На строгие вопросы Гальцева мальчик отвечает только, что егофамилия Бондарев, и требует немедленно сообщить о своем прибытии в штаб. Но Гальцев, несразу поверив, докладывает о мальчике, лишь когда тот верно называет фамилии штабныхофицеров. Подполковник Грязнов действительно подтверждает: «Это наш парень», ему нужно «создать все условия» и «обращаться поделикатнее».
Приезжает Холин, рослый красавец и шутник лет двадцати семи. Иван (так зовут мальчика) рассказывает другу о том, как не мог из-за немцев подойти к ожидавшей его лодке и как струдом переплывал холодный Днепр на бревне. На форме, привезенной Ивану Холиным, орденОтечественной войны и медаль «За отвагу». После совместной трапезы Холин и мальчикуезжают.
Спустя некоторое время Гальцев вновь встречается с Иваном. Сначала в батальонепоявляется тихий и скромный старшина Катасоныч. С наблюдательных пунктов он «смотритнемца», целые сутки проводя у стереотрубы. Затем Холин вместе с Гальцевым осматриваетместность и траншеи. Немцы на другой стороне Днепра постоянно держат наш берег подприцелом. Гальцев должен «оказывать всяческое содействие» Холину, но ему не хочется «бегать» за ним.
яблочная,лимонная,ви нная, щавелевая,янтарная
Существует огромное количество систем содержания коров, причем, некоторые из них пригодны только для крупных предприятий. Для выбора системы нужно наличие следующих факторов:
Для личного подсобного хозяйства пригодны три системы:
и ночевка животных на бае или в хлеву;
Прежде всего следует заметить, что в коневодстве используют три системы содержания лошадей: конюшенно-пастбищное и конюшенное, а также табунное.
Меня зовут иваном карпов краткое содержание читать
И вот теперь, когда до заветного отдыха оставался какой-нибудь километр, бомбардировщики снова пикировали на нас, устрашающе завывая. А мне осточертело бояться их, и я решил подарить себе хоть немного чего-нибудь хорошего. И подарил — это сделать не так уж трудно, если сам того захочешь.
Я лежал на спине с закрытыми глазами, любовался придуманным мною ласковым голубым небом, в котором пели для меня жаворонки. Потом я увидел, как мы входим в село, как купаемся, плещемся в речке и орем от удовольствия. А потом сидим под вербами на траве, едим гречневую кашу со шкварками и запиваем холодным молоком. Гармонист Яшка, отдохнувши немного, берет свою «гармазу», растягивает старенькие мехи. Прислушивается к пению гармошки, и его серые кошачьи глаза становятся грустными, очень красивыми. Вокруг нас собираются девчонки, и начинаются танцы…
— Чего ты лыбишься, как кобыла на овес?! Подъем! Выходи строиться!
Это кричал старшина. Бомбардировщики, оказывается, уже улетели. Мы двинулись дальше — в село.
Не знаю, то ли это чистое совпадение, то ли еще что, но в селе все именно так и было, как мне хотелось. Была студеная речка, и мы орали от удовольствия, купаясь в ней. На ужин была гречневая каша, правда, без шкварок. Моему корешку Гришке удалось добыть у какой-то доброй тетеньки глечик холодного молока.
А потом… Яшка, лежавший под вербой, открыл сытые осоловевшие глаза, протянул руку за гармошкой.
И были танцы, и были девчонки, и одна — с длинной русой косой, застенчивая — стояла в стороне под вербой. Наши взгляды встретились.
Девушка не отвела глаз.
— Почему вы не танцуете?
— Не умею, — ответила она.
— Я тоже. Пойдемте гулять.
Она настороженно взглянула на меня, помедлила с ответом, а потом доверчиво улыбнулась, и мы пошли в старый яблоневый сад.
Не целовались мы с Наталкой, не обнимались, не говорили, что полюбили друг друга со взгляда и навеки. Мы просто, взявшись за руки, ходили по бесконечному саду и разговаривали. Не помню, о чем разговаривали, — ведь столько лет прошло. Просто наши руки будто шептались о чем-то, чего не выскажешь словами. И этого я не забыл.
Ночь была такая темная, что ничего, кроме звезд и Наталкиных глаз, не было видно. И уж какие те глаза, какие те звезды — не знаю. Ведь столько лет минуло. Но знаю точно, что глаза и звезды были одинаково красивы. И еще знаю, красивее их я никогда не видел.
Мы не слышали грохота пушек, но услышали отдаленный негромкий сигнал батальонного горниста. Для солдат этот сигнал означал подъем, а для нас с Наталкой — разлуку.
Росные травы доходили нам до пояса. Мы вымокли, ровно бы речку бродом переходили. Теперь уж запамятовал, замерзли мы на заре или нет, но как сейчас вижу мокрую Наталку. А к ее платью прилипли красные и белые лепестки маков. У меня на гимнастерке, на сапогах — тоже маки. Влажные, освещенные рассветным солнцем, они искрились.
И глаза Наталкины, набухшие слезами, тоже искрились.
Мы молча смотрели друг на друга, не зная, что делать, боясь двинуться с места.
Опять заиграл горн — звонче, настойчивей.
Наталка вдруг бросилась ко мне, приникла к груди и заплакала — горько, безутешно, как малый беззащитный ребенок, брошенный в черной степи.
Я целовал ее и чувствовал себя виноватым в том, что вот встретил свою первую любовь и не могу остаться с нею, бросаю на произвол судьбы…
И уже потом, когда батальон шагал по дороге, взбивая едкую рыжую пыль, я вдруг ощутил, что мои руки горят. Они, оказывается, все были в крапивных волдырях.
…Луна уже уплыла от меня за ивовый куст и там растаяла в голубовато-розовой воде…
Наше первое свидание с Наталкой было и последним. Так распорядилась война.
С тех пор прошло двадцать лет. Наконец я встретил и полюбил Марию.
Грустно. Очень грустно. Но что делать? Видно, крапива бывает один раз в жизни и только у мальчишек и девчонок.
МЕНЯ ЗОВУТ ИВАНОМ
В самом конце войны немцы подожгли танк, в котором Семен Авдеев был башенным стрелком.
Двое суток слепой, обожженный, с перебитой ногой Семен ползал меж каких-то развалин. Ему казалось, что взрывная волна выбросила его из танка в глубокую яму.
Двое суток по шагу, по полшага, по сантиметру в час он выбирался из этой дымной ямы к солнцу, на свежий ветер, волоча переломанную ногу, часто теряя сознание. На третьи сутки саперы нашли его чуть живого на развалине древнего замка. И долго удивленные саперы гадали, как мог попасть израненный танкист на эту никому не нужную развалину…
Евгений карпов меня зовут иваном краткое содержание. Карпов Евгений «Меня зовут Иваном
А. Геласимов в своем творении поднимает важную проблему непонимания семейных отношений.
Автор повествует, как герой встретил мать и сестру спустя долгое время их отсутствия, но не нашел слов, что бы поговорить с ними, и только в конце рассказывается, что персонаж, уже спустившись в метро, неожиданно понял, кого он потерял.
Я полностью с ним согласен, ведь действительно, духовное родство, понимание между членами семьи должно сохраняться на протяжении всей их жизни.
Таким образом, можно сделать вывод, что именно понимание, духовное родство между детьми и родителями играют важную роль в жизни каждого человека.
Спасибо за внимание.
Он проснулся в половине шестого. Не было нужды вставать так рано. Если бы даже он совсем не встал со своей постели, а рано или поздно так и должно было случиться, этого никто не заметил бы. Он мог совсем не вставать. Тем более, так рано. В последние годы ему все чаще хотелось однажды не проснуться. Но не сегодня. Сегодня был особенный день.
Алексей Павлович Родин поднялся со старой скрипящей кровати в однокомнатной квартире на улице … в старом Таллинне, сходил в туалет, облегчил мочевой пузырь. В ванной комнате стал приводить себя в порядок. Умылся, почистил зубы и долго соскребал щетину с подбородка и щек видавшим виды бритвенным станком. Затем еще раз умылся, смывая остатки мыльной пены, и освежил лицо лосьоном после бритья.
Пройдя в комнату, Родин встал перед платяным шкафом с треснутым зеркалом. Зеркало отразило его поношенное тело в застарелых рубцах, одетое в выцветшие трусы и майку. Родин открыл дверцу шкафа и сменил белье. Еще пару минут он смотрел на свой парадный китель с орденскими медалями. Затем достал выглаженную накануне сорочку и облачился в форму.
Сразу как будто бы двадцать лет спало с плеч. В тусклом свете помутневшей от времени люстры ярко горели капитанские погоны.
Уже в восемь часов Родин встретился у парадной своего дома с другим ветераном, Вахой Султановичем Аслановым. Вместе с Вахой они прошли полвойны, в одной разведроте Первого Белорусского фронта. К 1944-му году Ваха был уже старшим сержантом, имел медаль «За отвагу». Когда пришло известие о выселении чеченцев, Ваха был в госпитале, после ранения. Сразу из госпиталя его перевели в штрафбат. Без вины, по национальному признаку. Родин, тогда старший лейтенант, ходил к начальству, просил вернуть Ваху. Заступничество комроты не помогло. Ваха закончил войну в штрафбате и сразу после демобилизации был отправлен на поселение в Казахстан.
Родин демобилизовался в 1946-м, в звании капитана, и был определен на службу в Таллинн, инструктором в горком партии.
Тогда в названии этого города было только одно «н», но у моего компьютера новая система проверки орфографии, я буду писать Таллинн с двумя «л» и с двумя «н», чтобы текстовый редактор не ругался и не подчеркивал это слово красной волнистой линией.
Но Ваха приехал один. Ему некого было перевозить. Жена и ребенок умерли во время выселения. Они заболели тифом в товарном вагоне и скоропостижно скончались. Родители умерли в Казахстане. У Вахи не осталось близких родственников. Наверное, поэтому ему было легко уехать из Чечни.
Потом была… жизнь. Жизнь. наверное, потом была вся жизнь. В ней было хорошее и плохое. Правда, целая жизнь. Ведь шестьдесят лет прошло. Целых шестьдесят лет прошло с окончания той войны.
Да, это был особенный день. Шестидесятая годовщина победы.
И всё же это… если не меньше, то, наверное, столько же, сколько четыре года войны.
Я не знаю, как это объяснить, другие до меня уже объясняли это гораздо лучше. Человек живет четыре года на войне, или полгода на арктической зимовке, или год в буддистском монастыре, потом он живёт еще долго, еще целую жизнь, но тот отрезок времени остается для него самым длинным, самым важным. Может, из-за эмоционального напряжения, из-за простоты и яркости ощущений, может, это называется как-то иначе. Может, наша жизнь измеряется не временем, а движением сердца.
Он будет всегда вспоминать, будет сверять свое настоящее с тем временем, которое никогда не превратится для него в прошлое. И товарищи, которые были рядом с ним тогда, останутся самыми близкими, самыми верными.
И не потому, что хорошие люди больше не встретятся. Просто те, другие… они многого не поймут, как ни объясняй. А со своими, с ними можно даже просто помолчать.
Как с Вахой. Иногда Родин с Вахой вместе пили, иногда спорили и даже ссорились, иногда просто молчали. Жизнь была разной, да…
Родин женился и прожил в браке двенадцать лет. Его жена получила развод и уехала в Свердловск, к родителям. Детей у Родина не было. Зато у Вахи было, наверное, много детей. Он и сам не знал, сколько. А жениться Ваха не стал. Ваха был еще тот гуляка.
Большой карьеры ни один, ни другой не сделали. Но в советское время ушли на приличную пенсию уважаемыми людьми. Они остались в Таллинне. Куда им было ехать?
Потом всё стало меняться.
Родин не хотел об этом думать.
Просто все изменилось. И он оказался в чужой стране, где запретили носить советские ордена и медали, где их, напитавших своей кровью землю от Бреста до Москвы и обратно до Берлина, назвали оккупантами.
Они не были оккупантами. Лучше многих других Родин знал обо всем неправильном, что творилось в той, канувшей в лету стране. Но тогда, те четыре года… нет, они не были оккупантами. Родин не понимал этой злости благополучных эстонцев, которые и при советской власти жили лучше, чем русские люди где-нибудь на Урале.
Ваха сказал, что русские от всего этого пострадали больше остальных народов. А Сталин был вообще грузин, хотя это не важно.
Ваха точным ударом всадил его между ребер юному эстонцу.
А еще на стойке стоял телефон, и Родин накинул его шнур как удавку на шею другого эсэсовца. Нет уже той силы в руках, но ее и не нужно, каждое движение старого разведчика отработано до автоматизма. Тщедушный мальчик захрипел и свалился на пол.
Они вернулись в то, настоящее время. Они снова были советскими разведчиками, а вокруг были враги. И всё было правильно и просто.
Еще пять минут они были молодыми.
Пока их забивали насмерть ногами на деревянном полу.
И мне их совсем не жаль. Я просто не смею унизить их своей жалостью.
В Крупин А ТЫ УЛЫБАЙСЯ!
Игра у них шла жестоко: насмотрелись мальчики телевизор. Когда кого-то сшарахивали, прижимали к проволоке, отпихивали, то победно кричали: «Силовой прием!»
Тут с собрания жилищного кооператива потянулся народ. Подростков повели обедать родители. Председатель ЖСК остановился и пожурил меня за отсутствие на собрании.
Нельзя стоять в стороне. Обсуждали вопрос о подростках. Понимаете, ведь столько случаев подростковой жестокости. Надо отвлекать, надо развивать спорт. Мы решили сделать еще одно хоккейное поле.
Рэй Бредбери «И грянул гром»
Судьба человека… У каждого она своя. Родился, учился, женился, работал на поле, растил детей… И вдруг война! Не важно какая: Гражданская или Великая Отечественная… Она ломает человека, делает его другим, изменяет она и судьбы людей… Об этом пишут наши писатели и поэты, рассуждают историки и публицисты.
Так, в небольшом по объему рассказе И.Бабеля «Прищепа» повествуется о воине Красной Армии Прищепе. Ни имени не дает ему автор, ни слова не говорит о его довоенной судьбе, только примечает, что был Прищепа неутомимым хамом и неторопливым вралем. Можем сделать вывод, что этот парень с Кубани, веселый и озорной, любил приврать, а еще он любил свой отчий дом, мать и отца. Не случись война, и жил бы Прищепа, как тысячи его односельчан, весело и размеренно. Но кровавая бойня поделила надвое бывших односельчан: кто-то подался к красным, а кто-то сражался за белых.
И.Бабель показывает, как безжалостно мстит этот весельчак землякам, посмевшим разорить его родной дом после трагической гибели родителей. Как бессердечный судья и палач одновременно он выносит свой приговор тем сельчанам, в чьих домах находит вещи из родного дома. Ни жалости, ни сочувствия не ведает сердце человека, опаленного войной: «кровавая печать его подошв» тянулась за ним. Ни стариков, ни старух, ни кошек, ни собак не жалел Прищепа…А как изощренно мстил бывшим соседям: над колодцем подвешивал убитых собак, зная, что после этого не будут хозяева использовать воду…Старинные иконы бросал в сарай, где куры тут же гадили на них. Три дня со страхом станица ждала очередной расправы. А Прищепа пил и плакал… Под конец рассказа герой поджигает родной дом, бросает в него прядь волос и навсегда покидает станицу… Вот она, изломанная судьба человека!
Карпов меня зовут иваном читать краткое содержание. Карпов Евгений«Меня зовут Иваном
пассажиры, как слепой положил руку на волосы женщи-ны и тут же отдернул ее.
— Сеня,- тихонько^ слабо сказала женщина.
Пассажиры встали и с трепетом ожидали его ответа.
Слепой сначала только шевелил губами, а потом глухо сказал:
— Гражданка, вы ошиблись. Меня зовут Иваном.
— Как!-воскликнула мать.- Сеня, что ты?! Слепой отстранил ее и быстрой неровной походкой
пошел дальше и уже не пел.
Видели пассажиры, как женщина смотрела вслед ни-щему и шептала: «Он, он». В ее глазах не было слез, а только мольба и страдание. Потом и они исчезли, остался гнев. Страшный гнев оскорбленной матери.
Она лежала в тяжелом обмороке на диванчике. Над ней склонился пожилой мужчина, наверное, врач. Пас-сажиры шепотом просили друг друга разойтись, дать доступ свежему воздуху, но не расходились.
— Может быть, ошиблась?- нерешительно спросил кто-то.
— Мать не ошибется,- ответила седая женщина,
— Так почему же он не признался?
— А как же такому признаться?
— Глупый.
Через несколько минут вошел Семен и спросил:
— Где моя мать?
— У вас уже нет матери,- ответил врач.
Стучали колеса. На минуту Семен, будто прозрел, увидел людей, испугался их и стал пятиться. Из рук выпала пилотка; рассыпалась, раскатилась по полу ме-лочь, холодно и никчемно звякая.
Какие аргументы можно взять из этого интересного рассказа?
Во-первых, конечно, надо писать о роли матери в жизни человека, Можно о том,что Семен обидел мать, раскаялся, но было поздно.
Во-вторых, о роли друзей в нашей жизни. Не окажись рядом с Семеном этого фронтовика, может, он бы и вернулся домой, к матери.
В-третьих, можно писать о пагубной роли пьянства.
В-четвертых, можно привести пример в осуждение войны, которая так ломает человеческие судьбы.
Кассиль Лев»Рассказ об отсутствующем»
ЕВГЕНИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ КАРПОВ
В конце 1967 года Вольф Мессинг после завершения своих выступлений в Ставрополе побывал в гостях у Евгения Карпова. Когда с улицы вошла мать Карпова, Мессинг вдруг заволновался, встал из-за стола и стал повторять: «О, долгожительница пришла! Долгожительница пришла!» и действительно: баба Женя прожила еще несколько десятилетий, с удовольствием рассказывая всем о словах телепата-волшебника, и умерла в глубокой старости.
Сейчас становится очевидным, что Мессинг мог сделать такое же предсказание и ее сыну. Но Карпову в тот момент исполнилось 48 лет (т. е. он был почти вдвое моложе себя сегодняшнего), и Вольф Григорьевич не стал заглядывать в столь далекое будущее…
Широко известный на Ставрополье писатель родился в понедельник, 6 октября 1919 года на хуторе Эсауловке Россошанского района Воронежской области. Его отец, потомственный железнодорожник Василий Максимович Карпов, командир красного бронепоезда, был расстрелян солдатами генерала Мамонтова на станции Таловой Юго-Восточной железной дороги в день рождения сына.
Так, начиная уже с первых мгновений, вся дальнейшая жизнь Е. В. Карпова будет неразрывно связана с судьбой и историей страны.
В дни террора – он в лагере: строит вместе с другими заключенными железную дорогу под Мурманском по приказу Л. П. Берии.
В дни войны – на передовой: топограф при штабной батарее на Сталинградском фронте.
После войны – на строительстве Волжского гиганта им. XXII партсъезда: арматурщик, диспетчер, сотрудник многотиражки.
Именно здесь, среди монтажников и строителей гидроэлектростанции, по-настоящему родился Карпов-писатель, хотя до этого был в его жизни Литературный институт им. А. М. Горького, занятия в семинаре Константина Паустовского. Живой классик благоволил бывшему фронтовику. После защиты диплома К. Паустовский со словами: «Вот, познакомьтесь. Может, что-то и понравится» – сунул в руки журнал «Смена». «Стал листать, – вспоминает Карпов, – мать родная! Мой рассказ «Жемчужина». Я впервые увидел свои слова напечатанные, да еще в столичном журнале».
В 1959 году в Сталинградском книжном издательстве выходит первая книга рассказов Карпова «Мои родственники».
В 1960 году ленинградский журнал «Нева» в № 4 печатает его повесть «Сдвинутые берега», которая вдруг становится главной публикацией года. Рецензии в журналах «Дон», «Октябрь», «Знамя», «В мире книг» пишут известные в стране литературные критики. Повесть выходит отдельной книгой в московском издательстве «Советская Россия». Перепечатана полумиллионным тиражом в «Роман-газете». Переведена на чешский, польский, французский и китайский языки. По ней снят кинофильм, в котором впервые появился на экране Иван Лапиков.
В 1961 году Карпова принимают в Союз писателей СССР. Журнал «Нева» и издательство «Советская Россия» предлагают ему заключить договоры на новую повесть.
В чем же причина официального признания и невероятного успеха «Сдвинутых берегов»? Могу предположить следующее… В то время страна зачитывалась книгами В. Аксенова и А. Гладилина, герои которых, городские пижоны с налетом здорового цинизма, весьма не нравились партийным и литературным «генералам». И вот появляется повесть, в центре которой рабочая молодежь с задором или, как пишет сам автор, «слаженно и напористо» возводит гидроэлектростанцию. Правящей власти хотелось, чтобы народ читал именно такие книги, и за нее ухватились как за палочку-выручалочку. В то время это выглядело, если не смешно, то по меньшей мере наивно. Куда было ей угнаться за «Звездным билетом» или «Хроникой времен Виктора Подгурского». Но вот ведь какой фокус-метаморфоза: прошло чуть более полувека и когда-то модные герои Аксенова и Гладилина скукожились и угасли в нашем сознании, а герои Карпова, созидатели-романтики, обрели сегодня еще большее значение, обаяние и необходимость.
Прежде чем переехать в Ставрополь, Е. Карпов издает еще две повести: «Синие ветры» (1963) в издательстве «Советская Россия» и «Не родись счастливым» (1965) – в «Советском писателе». О них пишут в журналах «Огонек», «Октябрь», «Новый мир», «Звезда» и в «Литературной газете».
С 1967 года Карпов – в Ставрополе. Отныне история Ставропольского края, его люди становятся для писателя главной темой его творчества. «Чограйские зори» (1967) – первая, изданная на Ставрополье, книга Е. Карпова. Два года он был ответственным секретарем Ставропольской писательской организации.
Его 50-летний юбилей отмечен в крае не только статьями А. Поповского и В. Белоусова в прессе, но и публикацией «Избранного» Ставропольским книжным издательством, премьерой пьесы «Не родись счастливым» на сцене драматического театра им. Лермонтова, а также присвоением юбиляру звания «Заслуженный работник культуры РСФСР».
В 1975 году «Профиздат» публикует документальную повесть Е. Карпова «Крутогорье» – о строителях Большого Ставропольского канала. Краевое издательство выпускает сборник «Твой брат»: в нем россыпь поэтически-тонких, глубоких и трагических рассказов – «Пять тополей», «Брут», «Меня зовут Иваном», «Прости, Мотя».
В 1980 году в издательстве «Современник» напечатана повесть «Знойное поле» – масштабное жизнеописание первого секретаря Изобильненского райкома партии Г. К. Горлова, где через судьбу героя исследуется судьба страны.
На следующий год в свет выходит небольшая, но уникальная книга «На семи холмах» («Советская Россия») – очерки о Ставрополе и его именитых, известных на весь Советский Союз жителях. Эта книга как старинное вино: ее цена и значение вырастают с каждым годом.
Через четверть века доктор филологических наук, профессор Ставропольского госуниверситета Людмила Петровна Егорова в статье «Литературная Ставрополиана», опубликованной в альманахе «Литературное Ставрополье», основное внимание уделила очеркам «На семи холмах», объясняя это тем, что Карпов сумел выдать «новую визитную карточку» индустриальному Ставрополю: «Из писателей-ставропольцев Е. Карпов, пожалуй, первым вывел обобщенную человеческую составляющую города: «Город – это сконцентрированная энергия человеческого гения, его непрестанного развития, напряженного поиска». Поэтому человеческие характеристики обязательно присутствуют в обобщенных определениях Города: «Смелость, мужество, трудолюбие, широта натуры, ее благородство – это и есть Ставрополь, город на семи холмах, на семи ветрах. И все они попутные».
В начале 90-х, выпустив роман «Буруны» (1989), Е. Карпов переезжает в Москву. Зря не учитывает он горький опыт ставропольских друзей-писателей, переехавших в Москву ранее, – Андрея Губина и Владимира Гнеушева. Последний во всеуслышание сожалел об их необдуманном переезде:
Надо жить на родине, где любят,
Где мертвы завистливость и ложь.
На Чужбине, где чужие сплошь,
Молока, мой друг Андрюша Губин,
Даже у волчицы не попьешь.
Осенью 1999 года Карпов в последний раз навещает Ставрополь. Журналист Геннадий Хасьминский после встречи с ним публикует к 80-летию писателя в газете «Ставропольские губернские ведомости» материал «От исповеди не отрекаются»:
«У меня такое впечатление, что я приехал к себе домой, – говорил Евгений Васильевич. – А что касается Ставрополя, то он стал значительно чище и уютнее… Появилось много красивых зданий. Я прошел по знакомым улицам, вспомнил друзей, побывал в мастерской у художника Жени Биценко, встретился с писателем Вадимом Черновым. Принял меня Владыка Гедеон, дал благословение на книгу «Связь времен» – о возрождении православия, над которой сейчас работаю.
Я не считаю, что прожил свою жизнь напрасно. Любая жизнь не бывает зряшной, разве что преступная. А простая человеческая жизнь… Она уже тем хороша, что я видел солнце, встречал заходы и восходы, видел степь. Я люблю степь больше, чем море, потому что я степняк. Да и не зря прожита жизнь и потому, что есть у меня дети, внуки, много друзей».
В настоящее время Е. Карпов живет в Киеве, где у него дочь Алена и сын Лев, работающие в украинском кинематографе. Печатается в русскоязычном журнале «Радуга». В издательствах Киева опубликовано несколько объемистых томов писателя: «Новое небо» (2004), «Да будет воля Твоя» (2006), «Все было, как было» (2008).
К счастью, самая главная его книга «Гога и Магога: репортаж-хроника, 1915–1991 гг.» вышла в Ставрополе в журнале «Южная звезда» в 2005 году. И тут все мы должны высказать слова благодарности издателю Виктору Кустову. Он предпринимает энергичные усилия, чтобы сохранить творения Е. Карпова в копилке классической русской литературы.
Вадим Чернов, который долгое время ценил лишь собственное творчество, на склоне лет удостоил Карпова небывалой характеристики: «Его авторитет затмил мой и даже Черного, Усова, Мелибеева и других стариков вместе взятых. Карпов – яркая звезда среди литераторов не только Северного Кавказа».
Евгений Васильевич и сегодня начинает свой день за компьютером, работая над рассказом «Баба Настуся» – история появления в доме Карповых прекрасно изданного фолианта «Библии». Эта книга в самодельном клеенчатом переплете с большим желтым металлическим крестом знакома многим ставропольским писателям.
В гости к Карпову частенько наведывается священник из близлежащего храма князя Владимира. Они ведут долгие неспешные беседы.
И только, если разговор касается Ставрополя, Карпов не может сдержать слез…
// Ставропольский хронограф на 2014 год. – Ставрополь, 2014. – С. 231–236.
Он проснулся в половине шестого. Не было нужды вставать так рано. Если бы даже он совсем не встал со своей постели, а рано или поздно так и должно было случиться, этого никто не заметил бы. Он мог совсем не вставать. Тем более, так рано. В последние годы ему все чаще хотелось однажды не проснуться. Но не сегодня. Сегодня был особенный день.
Алексей Павлович Родин поднялся со старой скрипящей кровати в однокомнатной квартире на улице … в старом Таллинне, сходил в туалет, облегчил мочевой пузырь. В ванной комнате стал приводить себя в порядок. Умылся, почистил зубы и долго соскребал щетину с подбородка и щек видавшим виды бритвенным станком. Затем еще раз умылся, смывая остатки мыльной пены, и освежил лицо лосьоном после бритья.
Пройдя в комнату, Родин встал перед платяным шкафом с треснутым зеркалом. Зеркало отразило его поношенное тело в застарелых рубцах, одетое в выцветшие трусы и майку. Родин открыл дверцу шкафа и сменил белье. Еще пару минут он смотрел на свой парадный китель с орденскими медалями. Затем достал выглаженную накануне сорочку и облачился в форму.
Сразу как будто бы двадцать лет спало с плеч. В тусклом свете помутневшей от времени люстры ярко горели капитанские погоны.
Уже в восемь часов Родин встретился у парадной своего дома с другим ветераном, Вахой Султановичем Аслановым. Вместе с Вахой они прошли полвойны, в одной разведроте Первого Белорусского фронта. К 1944-му году Ваха был уже старшим сержантом, имел медаль «За отвагу». Когда пришло известие о выселении чеченцев, Ваха был в госпитале, после ранения. Сразу из госпиталя его перевели в штрафбат. Без вины, по национальному признаку. Родин, тогда старший лейтенант, ходил к начальству, просил вернуть Ваху. Заступничество комроты не помогло. Ваха закончил войну в штрафбате и сразу после демобилизации был отправлен на поселение в Казахстан.
Родин демобилизовался в 1946-м, в звании капитана, и был определен на службу в Таллинн, инструктором в горком партии.
Тогда в названии этого города было только одно «н», но у моего компьютера новая система проверки орфографии, я буду писать Таллинн с двумя «л» и с двумя «н», чтобы текстовый редактор не ругался и не подчеркивал это слово красной волнистой линией.
Но Ваха приехал один. Ему некого было перевозить. Жена и ребенок умерли во время выселения. Они заболели тифом в товарном вагоне и скоропостижно скончались. Родители умерли в Казахстане. У Вахи не осталось близких родственников. Наверное, поэтому ему было легко уехать из Чечни.
Потом была… жизнь. Жизнь. наверное, потом была вся жизнь. В ней было хорошее и плохое. Правда, целая жизнь. Ведь шестьдесят лет прошло. Целых шестьдесят лет прошло с окончания той войны.
Да, это был особенный день. Шестидесятая годовщина победы.
И всё же это… если не меньше, то, наверное, столько же, сколько четыре года войны.
Я не знаю, как это объяснить, другие до меня уже объясняли это гораздо лучше. Человек живет четыре года на войне, или полгода на арктической зимовке, или год в буддистском монастыре, потом он живёт еще долго, еще целую жизнь, но тот отрезок времени остается для него самым длинным, самым важным. Может, из-за эмоционального напряжения, из-за простоты и яркости ощущений, может, это называется как-то иначе. Может, наша жизнь измеряется не временем, а движением сердца.
Он будет всегда вспоминать, будет сверять свое настоящее с тем временем, которое никогда не превратится для него в прошлое. И товарищи, которые были рядом с ним тогда, останутся самыми близкими, самыми верными.
И не потому, что хорошие люди больше не встретятся. Просто те, другие… они многого не поймут, как ни объясняй. А со своими, с ними можно даже просто помолчать.
Как с Вахой. Иногда Родин с Вахой вместе пили, иногда спорили и даже ссорились, иногда просто молчали. Жизнь была разной, да…
Родин женился и прожил в браке двенадцать лет. Его жена получила развод и уехала в Свердловск, к родителям. Детей у Родина не было. Зато у Вахи было, наверное, много детей. Он и сам не знал, сколько. А жениться Ваха не стал. Ваха был еще тот гуляка.
Большой карьеры ни один, ни другой не сделали. Но в советское время ушли на приличную пенсию уважаемыми людьми. Они остались в Таллинне. Куда им было ехать?
Потом всё стало меняться.
Родин не хотел об этом думать.
Просто все изменилось. И он оказался в чужой стране, где запретили носить советские ордена и медали, где их, напитавших своей кровью землю от Бреста до Москвы и обратно до Берлина, назвали оккупантами.
Они не были оккупантами. Лучше многих других Родин знал обо всем неправильном, что творилось в той, канувшей в лету стране. Но тогда, те четыре года… нет, они не были оккупантами. Родин не понимал этой злости благополучных эстонцев, которые и при советской власти жили лучше, чем русские люди где-нибудь на Урале.
Ваха сказал, что русские от всего этого пострадали больше остальных народов. А Сталин был вообще грузин, хотя это не важно.
Ваха точным ударом всадил его между ребер юному эстонцу.
А еще на стойке стоял телефон, и Родин накинул его шнур как удавку на шею другого эсэсовца. Нет уже той силы в руках, но ее и не нужно, каждое движение старого разведчика отработано до автоматизма. Тщедушный мальчик захрипел и свалился на пол.
Они вернулись в то, настоящее время. Они снова были советскими разведчиками, а вокруг были враги. И всё было правильно и просто.
Еще пять минут они были молодыми.
Пока их забивали насмерть ногами на деревянном полу.
И мне их совсем не жаль. Я просто не смею унизить их своей жалостью.
В Крупин А ТЫ УЛЫБАЙСЯ!
Игра у них шла жестоко: насмотрелись мальчики телевизор. Когда кого-то сшарахивали, прижимали к проволоке, отпихивали, то победно кричали: «Силовой прием!»
Тут с собрания жилищного кооператива потянулся народ. Подростков повели обедать родители. Председатель ЖСК остановился и пожурил меня за отсутствие на собрании.
Нельзя стоять в стороне. Обсуждали вопрос о подростках. Понимаете, ведь столько случаев подростковой жестокости. Надо отвлекать, надо развивать спорт. Мы решили сделать еще одно хоккейное поле.
Рэй Бредбери «И грянул гром»
Судьба человека… У каждого она своя. Родился, учился, женился, работал на поле, растил детей… И вдруг война! Не важно какая: Гражданская или Великая Отечественная… Она ломает человека, делает его другим, изменяет она и судьбы людей… Об этом пишут наши писатели и поэты, рассуждают историки и публицисты.
Так, в небольшом по объему рассказе И.Бабеля «Прищепа» повествуется о воине Красной Армии Прищепе. Ни имени не дает ему автор, ни слова не говорит о его довоенной судьбе, только примечает, что был Прищепа неутомимым хамом и неторопливым вралем. Можем сделать вывод, что этот парень с Кубани, веселый и озорной, любил приврать, а еще он любил свой отчий дом, мать и отца. Не случись война, и жил бы Прищепа, как тысячи его односельчан, весело и размеренно. Но кровавая бойня поделила надвое бывших односельчан: кто-то подался к красным, а кто-то сражался за белых.
И.Бабель показывает, как безжалостно мстит этот весельчак землякам, посмевшим разорить его родной дом после трагической гибели родителей. Как бессердечный судья и палач одновременно он выносит свой приговор тем сельчанам, в чьих домах находит вещи из родного дома. Ни жалости, ни сочувствия не ведает сердце человека, опаленного войной: «кровавая печать его подошв» тянулась за ним. Ни стариков, ни старух, ни кошек, ни собак не жалел Прищепа…А как изощренно мстил бывшим соседям: над колодцем подвешивал убитых собак, зная, что после этого не будут хозяева использовать воду…Старинные иконы бросал в сарай, где куры тут же гадили на них. Три дня со страхом станица ждала очередной расправы. А Прищепа пил и плакал… Под конец рассказа герой поджигает родной дом, бросает в него прядь волос и навсегда покидает станицу… Вот она, изломанная судьба человека!
