Жизнь в обсервации и разлука с семьей. Как медсестры работают в красной зоне
Коронавирус повлиял на жизни каждого человека, но особенно сильно он отразился на медработниках. Очень часто рассказывают о врачах, которые спасают пациентов и терпят лишения, но мало кто говорит о труде медсестер. Однако им тоже пришлось многим пожертвовать. «360» покажет один день из жизни подмосковной медсестры, которой пришлось надолго расстаться со своей семьей, чтобы помогать людям.
Старшая медсестра Наталья с начала осени не видела своих четверых детей — она общается с ними только по видеосвязи. Все это время она работает в красной зоне ковидного госпиталя, поэтому не возвращается домой, чтобы не подвергать семью риску. Живет Наталья в специальном обсерваторе вместе с другими медработниками госпиталя.
Четверо детей Натальи по маме очень скучают, но справляются. Старшая дочь Настя присматривает за младшими: кормит их, проверяет уроки. При этом девушка успевает учиться сама — она студентка, учится на дипломата. У каждого ребенка есть свои обязанности.
«Я просто контролирую. Например, Андрея уроки заставляю переписывать по несколько раз, чтобы все было четенько. Проверяю Андрюше уроки, Аня в основном у нас по кухне, следит, чтобы порядок был всегда. А Саша — по музыке», — рассказала Настя.
В разговоре с мамой дети говорят, что им было тяжеловато, как всегда, но они во всем справились. Настя отметила, что уже привыкла к такому образу жизни. Однако их маме такая перемена дается нелегко.
«К этому привыкнуть невозможно. Я привыкла, что я прихожу домой и там шумно, встречают дети, обнимают меня, играет музыка. Приходишь — и здесь пустота», — рассказала Наталья «360».
Она отметила, что после работы жизнь, по сути, заканчивается. В своей комнате Наталья ест, идет в ванну и ложится спать. Однако бросать свою работу женщина не собирается. Она планирует работать в госпитале до тех пор, пока нужна людям.
Я точно решила, что я хочу помочь людям. И останусь до окончания коронавируса, буду помогать. Потому что если я уволюсь, кто-то должен прийти на мое место. Я надеюсь, что к новому году все вылечатся и я увижусь с семьей
Наталья уверена, что дети смогут справиться со всеми трудностями. Они понимают ее решение и поддерживают маму, ждут ее дома.
«Я их воспитала так, чтобы они были самостоятельными и с любой ситуацией могли справиться. Если бы я вошла сейчас домой, они бы сразу сбежались со всех углов квартиры с криками „Ура, мамочка пришла!“, обняли бы меня, я бы их обняла. И мы бы стояли так долго, обнявшись», — отметила она.
По детям, конечно, скучаю. Очень их не хватает. Но здесь я медсестра, и это моя работа. Я к ней привыкла. Такая у меня жизнь
Один день в красной зоне
Наталья — старшая медсестра, поэтому ее обязанности немого отличаются от других медсестер. Она рассказала, что не стремилась получить эту должность, просто так вышло.
«Так как я старшая медсестра, я слежу за этими блоками, смотрю, чтобы все были на рабочих местах, смотрю за выполнением. Как ставят капельницы, уколы, раздают таблетки. Каждый день мы переодеваемся все и идем в красную зону. Там я иду по всем отделениям, смотрю, у кого как дела», — отметила Наталья.
Госпиталь поделен на два больших блока, которые рассчитаны примерно на 700 человек. Каждому из них нужна помощь и внимание. Многие пациенты в шоке от того, что находятся в ковидном госпитале. Дело в том, что он выглядит необычно и совсем не похож на обычную больницу.
«Люди очень переживают, лежат. Они, во-первых, находятся не в обычной больнице. Это временный госпиталь, он выглядит не как обычная больница. Людям страшновато там находиться, они смотрят: нет дверей закрывающихся, палата полностью просматривается медиками. Помещение очень огромное, они теряются. Пожилые люди вообще могут потеряться, забыть, где они лежат», — отметила она.
Наталья отметила, что медсестры постоянно вплотную контактируют с ковидными больными. Она делает ЭКГ, берет кровь из вены, записывает во все журналы, выписывает направления. Кроме того, медсестра берет у пациентов мазки. Несмотря на защитный костюм, некоторый страх остается, ведь пациенты кашляют на медработников. Некоторые не выдерживали постоянного стресса и увольнялись, но многие справились с первым страхом и продолжили помогать людям.
Когда подходишь к пациенту, всегда хочется чем-то помочь. Прислушиваешься к ним, выслушиваешь. Вникаешь в их проблемы и по максимуму делаешь для них все возможное. Для нас пациенты, они как родные люди. Мы относимся к ним так же, как к своим родным. Мы понимаем, что у них тоже есть семьи, им тяжело и нужно помочь
«Если тебе кажется, что хочешь пить, – тебе кажется»: наш корреспондент побывала в красной зоне и посмотрела, как медики лечат тяжелых пациентов с коронавирусом
Правила красной зоны
А я медика узнаю по халату
Еще полгода назад обложки мировых СМИ облетели фотографии врачей, медсестер, санитарок с глубокими следами от масок и очков на лице. «Было сложно только первое время», — признаются сейчас медики, уже привыкшие к многочасовой работе в противочумных костюмах. Но мне этот опыт только предстоит получить — и здесь не обойтись без помощи Ольги Дивиной, старшей медсестры первого инфекционного отделения 1-й городской больницы Минска. Чувствую себя немного беспомощной: в то время как Ольга застегивает комбинезон и поправляет респиратор, я только натягиваю бахилы. Шапочка, щиток, селфи на память — и вот мы, минуя шлюз (здесь под кварцевой лампой дезинфицируются костюмы), оказываемся в красной зоне. Идеальное место вдохновения для сценаристов антиутопии: стерильная чистота и звенящая тишина. Удивительно, насколько здешняя атмосфера отличается от той, что за дверью, — особенно если вспомнить, что мы в одном корпусе. На посту едва слышно перешептываются медсестры — экономят силы и, наверное, воздух: все-таки как ты ни привыкай к респираторам, несколько часов в них находиться сложно. Друг друга коллеги научились узнавать по характерным жестам и походке, но для надежности у каждого на костюме написана фамилия. А иногда еще и милые рисунки цветов и сердечек — вот уж холст для творчества, можно разгуляться!
Но достаточно лирики — в чувство меня приводит шум из ординаторской, где заведующая отделением Анна Гуменюк живо обсуждает с коллегами план лечения пациента. Медика я отвлекать не смею, поэтому послушно жду возможности пообщаться. Десять минут, полчаса, час…
Вместо антибиотиков — гормональная терапия
Наконец Анна Григорьевна заканчивает с консультациями и принимается заполнять эпикризы. Невольно задумываюсь, как ей удается в постоянно запотевающих очках и щитке следить за почерком, да еще и на мои вопросы отвечать — замечу, очень обстоятельно.
— Если сравнивать первую и вторую волну, то количество тяжелых пациентов с ассоциированными COVID-19 пневмониями хватало и весной, и сейчас — каждому из них требуется сложное длительное лечение. Но мы стали чаще отправлять людей на долечивание в другие клиники, потому что после выписки из стационара домой им ехать рано, — говорит специалист.
Трудностями медиков не напугать: благодаря приобретенному опыту они чувствуют себя увереннее и оперируют богатым арсеналом методов лечения.
— В отделение поступают пациенты с сильным кашлем, температурой и жалобами на нехватку воздуха. Это довольно серьезный симптом — даже малейшее движение вызывает у человека одышку и потливость. Раньше мы делали уклон на антибиотики, чтобы прекратить лихорадку, но протоколы лечения изменились. Теперь акцент на гормонозаместительную терапию — препараты вводятся внутривенно, — обращает внимание Анна Гуменюк. — Мы постоянно взываем к пониманию пациентов, что положение в прон-позиции и адекватный питьевой режим — одни из ключевых методов лечения вирусной пневмонии. Вот тут сталкиваемся с проблемами: людям сложно понять, что лежать на боку или животе необходимо, ведь это улучшает газообмен в легких и сатурацию. Как только тяжелые пациенты садятся или встают на ноги, содержание кислорода в крови падает.
Вирусная нагрузка на медиков в красной зоне бешеная. Но они уверены: если не пренебрегать личной защитой, все будет хорошо.
— С СИЗ у нас проблем нет, как и с лекарствами — достаточно препаратов и для профилактики тромботических осложнений, и для низкомолекулярной терапии. Отделение рассчитано на 50 человек, практически половина находится на кислороде — точек хватает всем, — отмечает завотделением.
Анна Григорьевна признается, что коронавирус научил лично ее надеяться на лучшее и не роптать:
— Эта инфекция напомнила, что есть такое слово — надо. Сейчас я живу одним днем и практически не строю планов — как видим, это дело неблагодарное. Нам бы зиму выстоять, когда будет подъем ОРВИ и гриппа, а дальше полегчает. Хочется, чтобы люди с пониманием и без негатива относились к мерам безопасности и носили маски.
Кажется, что хочешь пить? Тебе кажется
Процедурную медсестру Яну Ковалеву пациенты обожают — за молодость (девушке всего 20 лет), добрый взгляд и озорство. 65-летний Михаил Петрович, которому она ставит капельницу, по-доброму подшучивает: «Яночка, вы собой озарили палату! А то коллективчик у нас так себе — одни старики». Потом с любопытством поглядывает на меня — новенькая, что ли? Но не все здешние пациенты такие активные: кто-то часами смотрит в потолок, жадно глотая кислород из маски, другой взахлеб читает «Войну и мир», а иной держит в руках молитвослов и с благоговением перелистывает страницы.
— Вы спрашиваете, как мне работалось в первую волну? Неожиданно и страшно, — перебирает в памяти разные эпизоды Яна. — А сейчас спокойно. Просто хочется помогать людям, хоть как-то их подбадривать. Мы ведь все понимаем: сложно постоянно находиться в палате, все скучают по родным и свежему воздуху.
Медсестра из красной зоны. Реанимация
«Однажды несу письмо женщине и вижу, что там детский почерк, — вспоминает медсестра реанимации ковидного госпиталя Ирина. — Я иду, и у меня ком в горле. Дома ее ждут дети. Говорю: вам письмо из дома, она мне: «Прочтите, я без очков ничего не вижу. Ну как же читать, это же личное. Набрала воздух в легкие, прочитала, у меня все внутри трясется. Пациентка приложила письмо к груди. Потом мы ее благополучно выписали».
38-летняя Ирина Ляшко – медсестра реанимации МСЧ №2. Как это — работать в красной зоне?
Красная зона. Реанимация
С Ириной Ляшко встречаемся в ее квартире. Медсестра ковидного госпиталя последние дни сидит на больничном. Пару недель назад Ирина заболела коронавирусом. В это же время в медсанчасти №2 с 75% поражением легких в реанимации лежала мама Ирины.
Когда в Томске стали открываться коронавирусные госпитали, Ирина решила уйти в один из них. У нее трое детей. Муж на пенсии. Ковидные доплаты были для нее важны. Да и работать любит. С душой работает. Из Областной клинической больницы уволилась.
В медсанчасти №2 работали знакомые доктора, поэтому о выборе нового места работы долго не задумывалась. Сначала сложно было работать в защитных костюмах, но она привыкла. В костюмах медики находятся от четырех часов и больше. Рабочая смена Ирины в коронавирусном госпитале — 12 часов.
Она вышла на работу в красную зону МСЧ №2 в дни, когда из-за нехватки свободных коек людям предлагали сидячую госпитализацию. В коридорах больницы на стульях лежали десятки людей с подозрением на COVID-19. Даже склады в больнице освобождали под палаты.
«Как такое забудешь? Пациенты поступали, а коек не было. Мы тогда не ходили, мы бегали, штата тоже не хватало. Начальство пыталось добавлять койки. Склад убрали, сделали палату на шесть коек. Но этого не хватало. Кого укроем, кому воды дадим. В первую очередь медсестра должна выполнить назначение врача, дать лекарства и кислород пациенту, чтобы он мог дышать, в сложных случаях — интубировать. Потом уже все остальное. Времени не хватало, чтобы успокоить человека».
Так продолжалось, пока не открыли госпиталь в Больнице скорой медицинской помощи, рассчитанный на 180 коек, 40 из которых реанимационные.
Во время сидячей госпитализации в реанимации МЧС №2 работали четыре медсестры, а положено семь, вспоминает Ирина.
«Этого, естественно, было недостаточно. Сейчас ситуация изменилась в лучшую сторону, работают 7 медсестер на 20 пациентов. В каждой палате лежат по три человека, всего в отделении 7 палат».
«Работать в красной зоне тяжело физически и эмоционально, — добавляет Ирина. — Тяжело смотреть, как люди задыхаются. Пациенту трудно дышать в маске на аппарате, она же везде давит на лицо. Человек начинает эту маску срывать. Тогда начинаешь настраивать человека: «Да, это сложно, но нужно стараться, мы справимся, нужно дышать». Он хватает воздух, пытается. Разговариваешь с пациентом, он не может говорить из-за маски, отвечает тебе глазами и начинает стараться».
В реанимации красной зоны — люди с тяжелой пневмонией. Самых тяжелых нужно подключать к аппаратам ИВЛ и интубировать. Иногда приходится вводить человека в искусственную кому. По словам Ирины, возраст пациентов в реанимации разный. Во время второй волны коронавируса в Томске было много пациентов возраста 30-35. Сейчас лежат люди от 60 лет и старше.
«Часто ругают работу наших врачей. Так вы попробуйте сами поработать, придите на помощь к врачам. Не во всех отделениях хватает санитаров и медсестер. Мы получаем зарплату медсестры и плюс ковидные выплаты. Около 65 тысяч. Всего выходит больше 100 тысяч рублей в месяц. Но почему-то за такую зарплату люди не хотят идти в МСЧ №2. Кто приходит в реанимацию подзаработать, такие долго не держатся. Потому что нужно любить эту работу. Невозможно прийти за деньгами и с душой человеку объяснять, что делать, чтобы дышать и бороться за жизнь. Ты не менеджер, ты медсестра».
Смерть и выздоровление в реанимации
«Я помню, как Валерий Шиканков лежал на ИВЛ, его интубировали. Он долго не мог прийти в себя, лежал на животе, чтобы легкие расправились. Но так и не выкарабкался».
Чаще всего, утверждает Ирина, люди в реанимации умирают от сопутствующих заболеваний. Есть риски у тех, кто страдает ожирением, гипертонией, диабетом. «Кто-то выкарабкивается, кто-то нет».
Многие томичи жаловались, что не могут дозвониться в МСЧ №2 и узнать о состоянии своих родных. О том, с чем можно столкнуться родственникам тех, кто попал в МСЧ №2, мы писали в материале «Ковидная изнанка». Родственникам погибшей от коронавируса в МСЧ №2 пришлось обращаться в полицию. По неофициальной информации, сейчас такие случаи — когда разыскивают тела и документы умерших при помощи полиции — не редкость. Мы также писали о случае, когда в МСЧ №2 перепутали тела и родственники чуть было не похоронили другого человека.
К Ирине часто обращаются знакомые или родные пациентов, которые попали в МСЧ №2, чтобы она узнала о состоянии больного. Всем она отправляет вот такую памятку:
Ирина часто сталкивается в реанимации с тем, что пациенты паникуют и не слушают врачей. Приходится уговаривать и успокаивать. На это уходит время.
«Лежит бабушка и отказывается от еды. Начинаешь уговаривать: «Как будешь выздоравливать, если белок в крови упал, давай съедим котлетку?». Иногда человек сразу выполняет все назначения: ложится на живот в прон-позицию, на него меньше времени уходит. Но есть и те, кто не слушает. Начинаешь объяснять, что лежа на животе легкие расправляются, становится легче дышать. Помню пациентку 75 лет, она была и на ИВЛ, и в прон-позиции, ее также интубировали. Когда пришла в себя, смотрю, что просто лежит и смотрит в потолок. Говорю ей, чтобы шевелилась, делала гимнастику, двигала ногами. Она не отреагировала. Подхожу позже опять, начинаю подбадривать: «Вы почему не двигаетесь, вы такую сильную болезнь победили, вы воин». Бегаю между пациентами, смотрю, она зарядку начала делать. Обычно, когда бегаешь между пациентами, некогда разговаривать. Если бы не те слова, она так и лежала бы. А так через три дня ее перевели в отделение. Все влияет на выздоровление: лекарства, доктор, медсестра, санитарочка и поддержка — все идет в плюс, на выздоровление».
«В госпитале я работала до последнего, пока не заразилась»
Работа в красной зоне — дополнительный риск. Как и многие медики, Ирина переболела коронавирусом. Сначала почувствовала слабость на работе, но не обратила внимания. У нее трое детей, старший сын учится в кадетском корпусе в Северске, младший ходит в сад, средний в школу. Когда дети почувствовали недомогание, Ирина отвезла их в детскую больницу имени Сибирцева. Там у детей взяли мазки на коронавирус и сделали тест на антитела. У среднего сына обнаружили пневмонию. Он остался в больнице. Остальные дети поехали на двухнедельный карантин к родственникам.
«В госпитале я работала до последнего, пока не заразилась. Дома поднялась температура, и я сама поехала в медсанчасть, мне взяли мазок и сделали КТ, которое показало 15% поражения легких. Со всеми назначениями поехала лечиться домой. На следующий день пришел положительный мазок и волонтеры принесли мне пакет бесплатных лекарств: там были антибиотики, жаропонижающие и пробиотики».
Параллельно коронавирусом заболела мама Ирины. 67-летняя Александра Толмачева, которая живет в Заварзино.
«В начале января маме стало плохо, — говорит Ирина. — Я тогда только начинала чувствовать слабость и недомогание. Но не обращала на это внимания, я всю жизнь уставшая. Маму ночью трясло, я к ней полетела. В соседнем доме недавно умерла женщина в возрасте 58 лет, в доме напротив — мужчина 60 лет. Не долго думая, поехали в МСЧ №2. Там сделали КТ, которое показало 18% поражения легких. Мама выглядела слабой. Доктор решил, что нужно маму все же положить в отделение, если будет чувствовать себя лучше — всегда можно уехать домой.
— Вам удалось легко госпитализировать маму, потому что у вас были знакомые доктора в МСЧ №2?
— Мы с доктором не были знакомы, у нас большой штат сотрудников. С каждым днем в больнице маме становилось все хуже и хуже. На пятые сутки ее перевели в реанимацию, а я уже не выходила на работу, лечилась дома. У мамы в больнице температура не падала, поднималась до 39. За пять дней картина резко ухудшилась. Она попала в реанимацию с 75% поражением легких. В реанимации ее положили на ИВЛ».
Спасибо вам, я уже выздоравливаю, — говорит в реанимации Александра Толмачева. — Все у меня лучше и лучше с каждым днем. Температуры нет. Я считаю дни до выписки.
Тяжелое поражение легких, возраст, ИВЛ. Однако мама Ирины вместе с врачами сумела победить болезнь.
«Я хочу поблагодарить врачей, которые спасли мою маму, — говорит Ирина. — Реаниматологов Алексея Самохвалова, Марию Бастрикову и Евгения Юнемана. Это настоящие и ответственные врачи. Нам так приятно, когда нас поддерживают. Цветочный салон прислал огромную корзину роз с надписью: «Спасибо вам». Привозят вафельки и конфетки, кормят бесплатно. В коридоре у нас стоит кофейный аппарат, кто-то заклеил приемник денег и подписал: «Спасибо вам, аппарат работает без денег».
Как только Ирина уходит из красной зоны, у нее начинается обычная жизнь. Как у каждого из нас. Дети. Бабушки. Школа. Кружки. Прогулки. Летом любимая дача. От коронавируса Ирина почти оправилась. Только вот в маске теперь дышит с трудом. Ей не хватает воздуха.
ПОДДЕРЖИ ТВ2! Мы пишем о том, что важно
«В красной зоне начинается паника». Медсестра инфекционной больницы Петрозаводска рассказала, как им непросто работать
Медсестре Республиканской инфекционной больницы Полине Семёновой 20 лет. Несмотря на юный возраст, она уже повидала все ужасы пандемии. Девушка рассказала, как она и ее коллеги справляются с чудовищной нагрузкой, как пациенты с коронавирусом болеют и чего медики ждут от карельского Минздрава.
Тяжесть работы в инфекционной больнице я бы оценила на 9 из 10 баллов. В чистой зоне еще ничего, можно продержаться. Там ты только документацию подписываешь, созваниваешься со всеми, можешь передохнуть. Но когда ты идешь в красную зону (примерно на шесть часов), там начинается какая-то необъяснимая паника. Будто ты ничего не успеваешь и не делаешь все должным образом — волнуешься. Думаю, это из-за недостатка кислорода — мы работаем в воздухонепроницаемой одежде и респираторах, дышать тяжело.
Люди болеют по-разному: состояние пациента, наверное, зависит от процентного поражения легких. Но я не врач и не могу точно сказать. Из симптомов — в основном ужасная одышка. Соответственно, человек паникует, потому что нечем дышать. Обычно таких мы подключаем к кислороду через канюли. Также пациентов часто сильно лихорадит, проявляется кашель, люди слабы и, бывает, дезориентированы.
Я работаю в РИБ с августа 2019 года. Так называемую вторую волну коронавируса этой осенью мы заметили сразу, так как в нашем нековидном отделении было очень много положительных результатов мазков. Сотрудники в принципе не удивлялись: это работа, куда от нее денешься. Я бы даже сказала, что меня всё устраивало: пришли новые люди в коллектив, мы не «убивались», не работали на износ, успевали отдохнуть — не находились практически постоянно на работе, как это происходит сейчас.
Я второй волны не боялась: все меры инфекционной безопасности мы соблюдали. Но подготовка к осеннему подъему заболеваемости по республике, на мой взгляд, была не очень. Ковид-центр на улице Кирова, 42, например, максимально подготовили, но когда начался наплыв пациентов, стало ясно: они не справятся одни. Самое грустное, что это можно было предугадать намного раньше, а не в самый последний момент. Тогда же было вот как: из министерства пришел приказ за пару дней подготовить отделение РИБ под ковид — мы всё сделали, без разговоров. Все участвовали, работали на износ, старались как могли, выручали друг друга, старались качественно оказать помощь другим больным. При этом мне понравилась работа самих сотрудников РИБ, бывшего главврача Белкина — его после всех этих стараний, как известно, Минздрав уволил. Здесь будто руки опустились — уволили нашего наставника, не побоюсь этого слова.
Сейчас очень сильно морально помогают коллеги: они опытные, всегда найдут способ поддержать. Физически спасает только долгий сон: лишь хорошо поспав, можно хоть немного восстановить силы и снова идти туда. Еще помогает возможность увидеться с друзьями, сходить куда-то проветриться. Надо разгрузить голову, так как на работе много летальных исходов, много сложных ситуаций. Поэтому я максимально абстрагируюсь. Работа остается на работе, только в пределах больницы.
Информация Минздрава и то, что мы, медики, видим на работе, сильно разнятся. Палаты переполнены, в коридорах пациенты по-прежнему лежат, очереди из «скорых» бывают у больницы. Сотрудников по-прежнему не хватает, у нас люди на износ работают, у некоторых коллег давление 200 на 110. Да, они получают надбавки, но какими жертвами! И ведь теперь у сотрудников РИБ не будут брать регулярные мазки на коронавирус, как объявило наше руководство. То есть люди будут ходить домой, не зная, есть у них ковид или нет.
Кстати, замечала не раз, что из-за большой скученности пациентов в палате очень тяжело выполнять инъекции. Да и очень душно там. У нас был момент, когда сотрудник даже порвал костюм, потому что зацепился за что-то в палате. Но мы всё быстро устранили.
Российские вакцины от коронавируса мы на работе обсуждали. Я даже хотела поначалу сделать прививку, но побоялась, так как никаких официальных подтверждений ее положительного действия не нашла. Искала информацию: как-то все размыто, непонятно, ну я и отказалась. Многие мои коллеги тоже отказались, я даже писала им, мол, объясните, почему вы отказываетесь. Вывод такой: недостаток информации о вакцине привел к тому, что люди испугались и просто не стали прививаться. Ну это я так поняла, может, о других причинам мне просто не сообщили.
Несмотря на то, что я видела, как тяжело работникам нашего отделения, как тяжело пациентам, я продолжаю верить: общими силами мы переживем всё, мы справимся! Главное — пусть теперь о нас всех немного подумает Минздрав, пусть наконец-то нас услышат! Нам нужны стабильность, подготовка к худшим вариантам развития событий заранее, какая-то поддержка от них, а не пустые слова. Мы не требуем многого, мы только выполняем свой долг. Уволив бывшего главного врача Ивана Белкина, чиновники сделали вид, будто что-то предприняли, а на самом деле только ухудшили напряженную ситуацию.
Ну а людям напомню: берегите себя и выполняйте все меры безопасности. Здоровья вам и ничего не бойтесь — вместе мы обязательно победим!
